Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
Точка зрения
Со станции Лески повёз меня Егорка Глазов.
Разговорились.
— Ну как,— спросил я Егорку,— народ-то у вас в уезде сознательный?
— Народ-то? — сказал Егорка.— Народ-то сознательный. Чего ему делается?
— Ну а бабы как?
— Бабы-то? Да бабы тоже сознательные. Чего им делается?
— И много их, баб-то сознательных?
— Да хватает,— сказал Егорка.— Хотя ежели начисто говорить, то не горазд много. Глаза не разбегаются. Маловато вообще. Одна вот тут была в уезде... Да и та неизвестно как... может, кончится.
— Чего же с ней?
— Да так,— неопределённо сказал Егорка.— Супруг у ней дюже бешеный. Клопов, Василий Иваныч. Трепач, одним словом. Чуть что, в морду поленом лезет. Дерётся.
— Ну а она что, молчит?
— Катерина-то? Зачем молчит? Она отвечает: «Это, говорит, вредно. Вы, говорит, Василий Иванович, полегче поленьями махайте. Эпоха, говорит, не такая».
— Так она бы в совет пошла...
— Что ж совет? Ходила в совет. Там говорят: это хорошо, бабочка, что ты пришла. Женский вопрос — это, говорят, теперича три кита нашей жизни. Разводись, милая, с этим с твоим скобарём, и вся недолга... Ну а она не хочет. Погожу, говорит, маленько. Потому — неохота, говорит, разводиться... После терпела, терпела — и в город поехала. И привозит пилюлю. И одну сама принимает, а другую ему подсыпает. Она подсыпает, а он на неё наседает, дерётся. Не действует ему пилюля. Стала она по две пилюли подсыпать и по две принимать. Ни в какую — дерётся. А то враз шесть приняла и свалилась. И лежит плошкой. До чего её жалко! Главное, одна бабочка на уезд сознательная и та, может, кончится.
— Ну а другие бабы,— спросил я,— неужели ещё темней?
— Другие ещё темней,— сказал Егорка.— Другие совсем малосознательные... Одна, это, после драки в суд подала на мужа. Мужика к ногтю. Штраф на него. Пять целковых — не дерись, мол, бродяга... Ну а теперича баба плачет, горюет. Платить-то ей чем? Дура такая несознательная... А другая тоже в развод пошла. Мужик-то рад, время зимнее, а она голодует. Дура такая тёмная...
— Плохо,— сказал я.
— Конечно, дело плохо,— подтвердил Егорка.— Мужики-то у нас всё насквозь знают, всё-то понимают, что к чему и почему, ну а бабы маленько, действительно, отстают в развитии.
— Плохо,— сказал я и посмотрел на Егоркину спину.
А спина была худая, рваная. И жёлтая вата торчала кусками.
1925
— Да хватает,— сказал Егорка.— Хотя ежели начисто говорить, то не горазд много. Глаза не разбегаются. Маловато вообще. Одна вот тут была в уезде... Да и та неизвестно как... может, кончится.
— Чего же с ней?
— Да так,— неопределённо сказал Егорка.— Супруг у ней дюже бешеный. Клопов, Василий Иваныч. Трепач, одним словом. Чуть что, в морду поленом лезет. Дерётся.
— Ну а она что, молчит?
— Катерина-то? Зачем молчит? Она отвечает: «Это, говорит, вредно. Вы, говорит, Василий Иванович, полегче поленьями махайте. Эпоха, говорит, не такая».
— Так она бы в совет пошла...
— Что ж совет? Ходила в совет. Там говорят: это хорошо, бабочка, что ты пришла. Женский вопрос — это, говорят, теперича три кита нашей жизни. Разводись, милая, с этим с твоим скобарём, и вся недолга... Ну а она не хочет. Погожу, говорит, маленько. Потому — неохота, говорит, разводиться... После терпела, терпела — и в город поехала. И привозит пилюлю. И одну сама принимает, а другую ему подсыпает. Она подсыпает, а он на неё наседает, дерётся. Не действует ему пилюля. Стала она по две пилюли подсыпать и по две принимать. Ни в какую — дерётся. А то враз шесть приняла и свалилась. И лежит плошкой. До чего её жалко! Главное, одна бабочка на уезд сознательная и та, может, кончится.
— Ну а другие бабы,— спросил я,— неужели ещё темней?
— Другие ещё темней,— сказал Егорка.— Другие совсем малосознательные... Одна, это, после драки в суд подала на мужа. Мужика к ногтю. Штраф на него. Пять целковых — не дерись, мол, бродяга... Ну а теперича баба плачет, горюет. Платить-то ей чем? Дура такая несознательная... А другая тоже в развод пошла. Мужик-то рад, время зимнее, а она голодует. Дура такая тёмная...
— Плохо,— сказал я.
— Конечно, дело плохо,— подтвердил Егорка.— Мужики-то у нас всё насквозь знают, всё-то понимают, что к чему и почему, ну а бабы маленько, действительно, отстают в развитии.
— Плохо,— сказал я и посмотрел на Егоркину спину.
А спина была худая, рваная. И жёлтая вата торчала кусками.
1925