Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
ПРОЛОГ

 

  За доброе желание к игре
Прощается актеру исполненье.
Десять лет назад я написал мою повесть под названием «Возвращенная молодость».
Это была обыкновенная повесть, из тех, которые во множестве пишутся писателями, но к ней были приложены комментарии — этюды физиологического характера.
Это была обыкновенная повесть, из тех, которые во множестве пишутся писателями, но к ней были приложены комментарии — этюды физиологического характера. 
     Эти этюды объясняли поведение героев повести и давали читателю некоторые сведения по физиологии и психологии человека. 
     Я не писал «Возвращенную молодость» для людей науки, тем не менее именно они отнеслись к моей работе с особым вниманием. Было много диспутов. Происходили споры. Я услышал много колкостей. Но были сказаны и приветливые слова. 
     Меня смутило, что ученые так серьезно и горячо со мной спорили. Значит, не я много знаю (подумал я), а наука, видимо, не в достаточной мере коснулась тех вопросов, какие я, в силу своей неопытности, имел смелость затронуть. 
     Так или иначе ученые разговаривали со мной почти как с равным. И я даже стал получать повестки на заседания в Институт мозга. А Иван Петрович Павлов пригласил меня на свои «среды». 
     Но я, повторяю, не писал свое сочинение для науки. Это было литературное произведение, и научный материал был только лишь составной частью. 
     Меня всегда поражало: художник, прежде чем рисовать человеческое тело, должен в обязательном порядке изучить анатомию. Только знание этой науки избавляло художника от ошибок в изображении. А писатель, в ведении которого оолыпе, чем человеческое тело,— его психика, его сознание,— не часто стремится к подобного рода знаниям. Я посчитал своей обязанностью кое-чему поучиться. И, поучившись, поделился этим с читателем. 
     Таким образом возникла «Возвращенная молодость». 
     Сейчас, когда прошло десять лет, я отлично нижу дефекты моей книги: она была неполной и однобокой. И, вероятно, за это меня следовало больше бранить, чем меня бранили. 
     Осенью 1934 года я познакомился с одним замечательным физиологом (А. Д. Сперанским). 
     Когда речь зашла о моей работе, этот физиолог сказал: 
     Я предпочитаю ваши обычные рассказы. Но я признаю, что то, о чем вы пишете, следует писать. Изучать сознание есть дело не только ученого. Я подозреваю, что пока еще это в боль- шей степени дело писателя, чем ученого. Я физио- лог и потому не боюсь это сказать. Я ответил ему: 
Эти этюды объясняли поведение героев повести и давали читателю некоторые сведения по физиологии и психологии человека. Я не писал «Возвращенную молодость» для людей науки, тем не менее именно они отнеслись к моей работе с особым вниманием. Было много диспутов. Происходили споры. Я услышал много колкостей. Но были сказаны и приветливые слова.      Меня смутило, что ученые так серьезно и горячо со мной спорили. Значит, не я много знаю (подумал я), а наука, видимо, не в достаточной мере коснулась тех вопросов, какие я, в силу своей неопытности, имел смелость затронуть.      Так или иначе ученые разговаривали со мной почти как с равным. И я даже стал получать повестки на заседания в Институт мозга. А Иван Петрович Павлов пригласил меня на свои «среды».      Но я, повторяю, не писал свое сочинение для науки. Это было литературное произведение, и научный материал был только лишь составной частью.      Меня всегда поражало: художник, прежде чем рисовать человеческое тело, должен в обязательном порядке изучить анатомию. Только знание этой науки избавляло художника от ошибок в изображении. А писатель, в ведении которого оолыпе, чем человеческое тело,— его психика, его сознание,— не часто стремится к подобного рода знаниям. Я посчитал своей обязанностью кое-чему поучиться. И, поучившись, поделился этим с читателем.      Таким образом возникла «Возвращенная молодость».      Сейчас, когда прошло десять лет, я отлично нижу дефекты моей книги: она была неполной и однобокой. И, вероятно, за это меня следовало больше бранить, чем меня бранили.      Осенью 1934 года я познакомился с одним замечательным физиологом (А. Д. Сперанским).      Когда речь зашла о моей работе, этот физиолог сказал:      Я предпочитаю ваши обычные рассказы. Но я признаю, что то, о чем вы пишете, следует писать. Изучать сознание есть дело не только ученого. Я подозреваю, что пока еще это в боль- шей степени дело писателя, чем ученого. Я физио- лог и потому не боюсь это сказать. Я ответил ему:  
  — Я тоже так думаю. Область сознания, область высшей психической деятельности больше принадлежит нам, чем вам. Поведение человека можно и должно изучать с помощью собаки и ланцета. Однако у человека (и у собаки) иногда возникают «фантазии», которые необычайным образом меняют силу ощущения даже при одном и том же раздражителе. И тут иной раз нужен «разговор с собакой» для того, чтобы разобраться во всей сложности ее фантазии. А «разговор с собакой» — это уже целиком наша область.
 Улыбнувшись, ученый сказал: 
     — Вы отчасти правы. Соотношение часто не одинаково между силой раздражения и ответом, тем более в сфере ощущения. Но если вы претендуете на эту область, то именно здесь вы и встретитесь с нами. 
     Прошло несколько лет после этого разговора. Узнав, что я подготовляю новую книгу, физиолог попросил меня рассказать об этой работе. 
     Я сказал: 
     — Вкратце — это книга о том, как я избавился от многих ненужных огорчений и стал счастливым. 
     — Это будет трактат или роман? 
     — Это будет литературное произведение. Наука войдет в него, как иной раз в роман входит история. 
     — Снова будут комментарии? 
  — Нет. Это будет нечто целое. Подобно тому, как пушка и снаряд могут быть одним целым. 
     — Стало быть, эта работа будет о вас? 
     — Полкниги будет занято моей особой. Не скрою от вас— меня это весьма смущает. 
     — Вы будете рассказывать о своей жизни? 
     — Нет. Хуже. Я буду говорить о вещах, о которых не совсем принято говорить в романах. Меня утешает то, что речь будет идти о моих молодых годах. Это все равно что говорить об умершем. 
     — До какого же возраста вы берете себя в вашу книгу? 
     — Примерно до тридцати лет. 
     — Может быть, есть резон прикинуть еще лет пятнадцать? Тогда книга будет полней — о всей вашей жизни. 
     — Нет,— сказал я.— С тридцати лет я стал совсем другим человеком — уже негодным в объекты моего сочинения. 
     — Разве произошла такая перемена? 
     — Это даже нельзя назвать переменой. Возникла совсем иная жизнь, вовсе не похожая на то, что было. 
     — Но каким образом? Это был психоанализ? Фрейд? 
     — Вовсе нет. Это был Павлов. Я пользовался его принципом. Это была его идея. 
     — А что сами вы сделали? 
     — Я сделал в сущности простую вещь: я убрал то, что мне мешало,— неверные условные рефлексы, ошибочно возникшие в моем сознании. Я уничтожил ложную связь между ними. Я разорвал «временые связи», как назвал их Павлов. Каким ооразом? 
     К то время я не полностью продумал мои материалы и поэтому затруднился ответить на этот вопрос. Но о принципе рассказал. Правда, весьма туманно. 
     Задумавшись, ученый ответил: 
     — Пишите. Только ничего не обещайте людям. 
     Я сказал: 
     — Я буду осторожен. Я пообещаю только то, что получил сам. И только тем людям, которые имеют свойства, близкие к моим. 
     Рассмеявшись, ученый сказал: 
     — Это немного. И это правильно. Философия Толстого, например, была полезна только ему, и никому больше. 
     Я ответил: 
     — Философия Толстого была религия, а не наука. Это была вера, которая ему помогла. Я же далек от религии. Я говорю не о вере и не о философской системе. Я говорю о железных формулах, проверенных великим ученым. Моя же роль скромна в этом деле: я на практике человеческой жизни проверил эти формулы и соединил то, что, казалось, не соединялось. 
     Я расстался с ученым и с тех пор больше его не видел. Вероятно, он решил, что я забросил мою книгу, не справившись с ней. 
     Но я, как уже доложено вам, выжидал спокойного года. 
     Этого не случилось. Очень жаль. Под грохот пушек я пишу значительно хуже. Красивость, несомненно, будет снижена. Душевные волнения поколеблют стиль. Тревоги погасят знания. Нервность воспримется как торопливость. В этом усмотрится небрежность к науке, непочтительность к ученому миру... 
 Ученый! 
     Где речь неучтивой увидишь мою, 
     Сотри ее, я позволенье даю. 
     Пусть, просвещенный читатель простит мои прегрешения.