Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
Глава шестая ЗОЩЕНКО И ЕГО ЦЕНЗОР 11

ванные февралем 1944 года: "В общем, ужасно глупо получилось. Написал хорошую книгу (хотя может, трудную, не массовую и не вовремя). Имел отличные отзывы — ученых, писателей и т.д.

вдруг все эти похвалы сменились криками и бранью ... Смех сейчас не очень-то нужен. И вряд ли до конца войны он понадобится". И из друго­го письма: "Работу предлагают кругом; но не по комическому жанру. Смешное сейчас не очень нужно. А сатирическое и вовсе не требуется. Что понятно. И в этом главное".^ Это писалось в 1944 году, когда сатирическое действительно не требовалось, требовалось героическое. Это был новый социальный заказ, на который Зощен­ко откликнулся циклом рассказов о партизанах вещей крайне слабых и малоинтересных. Бо­лее успешно проходила работа писателя на попри­ще драматургии, но и как драматург Зощенко не проявил себя по-настоящему оригинально, хотя пьесы "Парусиновый портфель" и "Очень прият­но", поставленные в 1946 году, были тепло встречены публикой.

 

То время, однако, действительно мало распо­лагало к шуткам. Над сатирой (как и над мно­гим другим) снова нависли тучи (да и рассеи­вались ли они?). На смену тезису об "оптимис­тической сатире" пришла печально-известная "те­ория бесконфликтности". Запрещались по само­му ничтожному поводу романы, рассказы и те­атральные постановки, среди последних "Домик"

Катаева и "Дракон" Шварца. Один из советских специалистов по сатире писал в 1962 году (тогда еще было можно) следующее: "В период культа личности почти любое талантливое сати­рическое произведение объявлялось "клеветой на нашу действительность", "искажением облика советских людей" и т.д. и т.п. Многие сатирические комедии, романы, кинофильмы на внутренние темы или вообще не выходили, зарезались "на корню", или же подвергались оглушительной демагогической критике на страницах печати".Мне кажется вовсе не случайным, что в 1946 году объектами нападок выбрали сатирика и поэта, ибо эти два вида искусства, в силу своих мощных художественных возможностей по взаимодействию с читательским восприятием частности, создание неуловимого контекста) должны были особенно раздражать партийных бонз и идеологов от критики. Постановлением ПК ВКП/б/ от 14 августа 1946 года Зощенко и Ахматова были объявлены врагами советской литературы и лишены возможности публиковать свои произведения. Зощенко предъявлялось об­винение в том, что он "давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пош­лости и аполитичности, рассчитанных на то, что­бы дезориентировать нашу молодежь и отравить ее сознание". Далее шла критика опубликован­ного в "Звезде" рассказа "Приключения обезья­ны", который, кстати сказать, является совершен­но безобидной вещью среднего уровня, далеко не

лучшей в зощенковском творчестве. "Приклю­чение обезьяны" было квалифицировано как пошлый пасквиль на советский быт и советских людей. Зощенко объявлялся литературным пош­ляком и подонком, которому не место в советской литературе. Постановление "О журналах Звезда" и "Ленинград" появилось в "Правде" от 21 августа 1946 года, а ровно через месяц, 21 сен­тября в той же "Правде" был опубликован "Доклад т.Жданова о журналах "Звезда" и "Ле­нинград", повторявший в еще более мрачных красках те же обвинения: "Зощенко совершенно не интересует труд советских людей, их усилия и героизм, их высокие и моральные качества. Эта тема всегда у него отсутствует. Зощенко, как мещанин и пошляк, избрал своей постоянной те­мой копание в самых низменных и мелочных сто­ронах быта. Это копание в мелочах быта не слу­чайно. Оно свойственно всем пошлым мещан­ским писателям, к которым относится и Зощен­ко. Вы помните, как Горький на съезде совет­ских писателей в 1934 году клеймил, с позволе­ния сказать, "литераторов", которые дальше ко­поти на кухне и бани ничего не видят... Насквозь гнилая и растленная общественно-политическая и

литературная физиономия Зощенко оформилась не в самое последнее время. Его современные "произведения" вовсе не являются случайностью. Они являются лишь продолжением всего того литературного наследства" Зощенко, которое ведет начало с 20-х годов". И так далее и тому подобное — доклад слишком длинен и слишком известен, чтобы приводить из него дальнейшие цитаты.

В результате всей этой кампании Зощенко был изгнан из Союза Советских писателей и иск­лючен из профсоюза работников печати. Он не только был с позором публично отлучен от рус­ской литературы, но и само имя его стало жупе­лом.

Пытаясь как-то объясниться и оправдаться Зо­щенко пишет письмо Сталину, в котором гово­рится: "Я никогда не был антисоветским человеком. В 1918 году я добровольцем пошел в ряды Красной Армии и полгода пробыл на фрон­те, сражаясь против белогвардейских войск, происходил из дворянской семьи, но никогда у меня не было двух мнений — с кем мне надо идти с народом или с помещиками. Я всегда шел с народом. И этого никто от меня не отнимет. Мою литературную работу я начал в 1921 году. И стал писать с горячим желанием принести пользу народу, осмеивая все то, что подлежало осмеянию в  человеческом  характере, сформированным прошлой жизнью. А если иной раз люди стреми­лись увидеть в моем тексте какие-либо якобы за­тушеванные зарисовки, то это могло быть только лишь случайным совпадением, в котором ника­кого моего злого умысла или намерения не было.

Я ничего не ищу и не прошу никаких улучше­ний в моей судьбе. А если и пишу Вам, то с един­ственной целью несколько облегчить свою боль. Мне весьма тяжело быть в Ваших глазах литера­турным пройдохой, низким человеком или че­ловеком, который отдавал свой труд на благо помещиков и банкиров. Это ошибка. Уверяю Вас".

Стоило ли писать Сталину? Сталин получал каждый день несколько сот писем, и что он с ни­ми делал — неизвестно. Правда, письма от писа­телей он любил и любил играть с писателями в кошки-мышки. Письма писателей Сталину, если бы все их обнаружить и собрать, могли бы стать материалом для нового весьма интересного ис­следования. По-видимому, Зощенко верил в воз­можность активного вмешательства Сталина, в его непричастность к допущенной "ошибке"

Помнил он и об эффективности некоторых пи­сем Сталину, посланных в двадцатых-тридцатых годах некоторыми писателями.

И, действительно, после письма какая-то пру­жина где-то сработала. Иначе ничем нельзя объ­яснить появление в 1947 году в сентябрьском девятом номере "Нового мира" нескольких рас­сказов Зощенко из его партизанского цикла. По своему почину и решению таких авторов после такого разгрома редакторы не печатают. Расска­зы были, выражаясь языком самого Зощенко, "маловысокохудожественные", но зато откро­венно и на сто процентов "наши". Может быть, и опубликовать их решили для того, чтобы пока­зать общественности, своей и зарубежной, меру справедливости советского строя: мол, когда да­ет писатель хорошие произведения, мы не ставим ему препятствий, а вот пошлятину мы подверга­ем критике и не печатаем. Жданов закончил часть доклада, в которой речь шла о Зощенко словами: "Если Зощенко не нравятся советские порядки, что же прикажете: приспосабливаться к Зощен­ко? Не нам же перестраиваться во вкусах. Не нам же перестраивать наш быт и наш строй под Зо­щенко. Пусть он перестраивается, а не хочет пе­рестраиваться — пусть убирается из советской ли­тературы. В советской литературе не может быть места гнилым, пустым, безыдейным и пошлым произведениям". Так вот, Зощенко, мол, искренне решил