Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
Я ЛУЧШЕ ОСЛЕПНУ
Эту историю я также не вспомнил бы, если бы мои выводы не совпали с ней. 
Умирал мой знакомый. Он был одинокий. И смерть его была страшной, даже ужасной. 
Это было в девятнадцатом году. 
Он был старый журналист. Воспитанный прошлой жизнью, он был ярый противник новой жизни. 
Горе и лишения озлобили его еще больше. Пылая ненавистью, он писал статьи, которые, конечно, нигде не печатали. Он посылал эти статьи за границу, отправлял их со случайными людьми. 
Я много спорил с ним, доказывал, что он не прав, что он не видит России, не понимает народа, считает, что народ — это только лишь небольшая прослойка интеллигенции. Что не следует свои мысли отождествлять с мыслями народа. Именно тут его ошибка. И ошибка многих. 
Мы поссорились с ним. И я перестал его навещать. 
Но я снова пришел к нему, когда узнал, в каком он положении. 
У него был нервный паралич. Правая сторона его тела была неподвижна. Однако он был попрежнему неукротим. 
Свои статьи он диктовал знакомой стенографистке. И по-прежнему пересылал их за границу, понимая, что ему несдобровать, что дело это раскроется. Но он шел на это. Его идеи были выше его страхов. 
За месяц до смерти он ослеп. 
Эту историю я также не вспомнил бы, если бы мои выводы не совпали с ней. Умирал мой знакомый. Он был одинокий. И смерть его была страшной, даже ужасной. Это было в девятнадцатом году. Он был старый журналист. Воспитанный прошлой жизнью, он был ярый противник новой жизни. Горе и лишения озлобили его еще больше. Пылая ненавистью, он писал статьи, которые, конечно, нигде не печатали. Он посылал эти статьи за границу, отправлял их со случайными людьми. Я много спорил с ним, доказывал, что он не прав, что он не видит России, не понимает народа, считает, что народ — это только лишь небольшая прослойка интеллигенции. Что не следует свои мысли отождествлять с мыслями народа. Именно тут его ошибка. И ошибка многих. Мы поссорились с ним. И я перестал его навещать. Но я снова пришел к нему, когда узнал, в каком он положении. У него был нервный паралич. Правая сторона его тела была неподвижна. Однако он был попрежнему неукротим. Свои статьи он диктовал знакомой стенографистке. И по-прежнему пересылал их за границу, понимая, что ему несдобровать, что дело это раскроется. Но он шел на это. Его идеи были выше его страхов. За месяц до смерти он ослеп. 
Я зашел к нему. Он лежал неподвижный, слепой, беспомощный. Я стал с ним говорить. И он отвечал кротко, смиренно, подавленный своим новым несчастьем. Главным образом он жалеет, что теперь окончательно лишен возможности работать — он даже не может прочитать, что написано. 
Неожиданная улыбка промелькнула на его лице. Он сказал:
— Зато теперь я в безопасности. Кому я теперь нужен в таком состоянии. 
Он умер. И я позабыл о нем. И только теперь вспомнил. Я вспомнил его улыбку, в которой я прочел какое-то облегчение, даже радость. Мне теперь кажется, что он ослеп, чтобы не писать. Этим он защитил себя от опасности. 
Нет, я понимаю, что существуют другие, «настоящие» болезни, которые по всем правилам медицины приводят больного к параличу и к слепоте. Но в данном случае мне показалось, что разрушение и гибель этого человека произошли не по установленным правилам науки. 
     
9
Я вспомнил еще целый ряд историй. 
Я вспомнил множество историй. И все они убеждали меня в справедливости моих выводов. 
Это были истории неразорванных условных связей, истории тягчайших болезней, катастроф. 
Но я вспомнил и счастливые истории разорванных связей, связей, вовремя порванных и поэтому неопасных. 
Я вспомнил одного циркового артиста. Ему не удавался номер. Он трижды падал в сетку. Это было на спектаклях. Это был почти скандал. Публика улыбалась. Артисты покачивали головами, говоря, что вряд ли он теперь сможет делать этот номер. 
Тотчас после третьей неудачи, когда публика разошлась, артист снял сетку, натянутую под куполом цирка, и дважды выполнил свой номер. 
Он разорвал то, что начинало связываться. Он разорвал условную связь — номер и неудачу. Номер снова стал увязан с удачей. 
Я вспомнил еще один поразительный случай разорванных, недопущенных связей. 
Когда хоронили одного знаменитого летчика, диктор по радио ошибся. Вместо фамилии погибшего летчика он назвал фамилию другого знаменитого летчика, который присутствовал на похоронах. 
Этот летчик слегка побледнел и смутился, когда была ошибочно названа его фамилия. Тотчас после похорон летчик отправился на аэродром, сел в самолет и взлетел к небу. Он сделал высотный рекорд, намного перекрыв самого себя. Он доказал себе, что ошибка — это вздор, случайность. И случайность эта не будет увязана с его дальнейшей судьбой. 
В самом начале нервные связи, которые могли утвердиться, были разорваны. Это было мужественное решение. 
Я вспомнил множество историй разорванных и неразорванных связей. И все они с математи ческой точностью утверждали законы, открытые Павловым. 
И в норме, и в патологии законы условных рефлексов были непогрешимы. 
В них лежал ключ многих страданий. 
     
10
И тогда я подумал о тех людях, которые уже умерли. О тех людях, которые страдали, так и не узнав причину своих страданий. 
С волнением я вспомнил о своих записях, которые я делал в дни своей ужасной хандры. Ведь я записывал все, что относилось к меланхолии, к болезням. 
В моем черном списке были замечательные и великие люди, прославленные творчеством, делами. Неужели же и они подчинялись этим законам? Неужели же и их сжимал в объятиях такой вздор? 
И тогда я немедленно захотел увидеть причину их страданий, причину их меланхолии, гибели. С трепетом я стал перелистывать мои материалы. Нет, я увидел, что все основное стоит на месте. Все причины их гибели — именно те причины, которые были найдены историками, социологами. Ничто из главного не было здесь поколеблено. Поступки и поведение были предначертаны иными давлениями — извне. Но в общей сумме страданий этих людей я увидел новое слагаемое, которое не учитывалось. А оно иной раз было велико. Оно иной раз давило с такой силой, которая была смертельной. 
С волнением я перелистываю мои материалы. 
И вот оживают тени прошлого, величественные тени, перед которыми мы склоняемся.