Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
Я: НЕСЧАСТЕН-И НЕ ЗНАЮ ПОЧЕМУ
 
О горе! Бежать от блеска солнца 
     И услады искать в тюрьме 
     При свете ночника... 
     
     Когда, я вспоминаю свои молодые годы, я поражаюсь, как много было у меня горя, ненужных тревог и тоски. 
     Самые чудесные юные годы были выкрашены черной краской. 
     В детском возрасте я ничего подобного не испытывал. 
     Но уже первые шаги молодого человека омрачились этой удивительной тоской, которой я не знаю сравнения. 
     Я стремился к людям, меня радовала жизнь, я искал друзей, любви, счастливых встреч... Но я ни в чем этом не находил себе утешения. Все тускнело в моих руках. Хандра преследовала меня на каждом шагу. 
     Я был несчастен, не зная почему. 
     Но мне было восемнадцать лет, и я нашел объяснение. 
     «Мир ужасен,— подумал я.— Люди пошлы. Их поступки комичны. Я не баран из этого стада». 
     Над письменным столом я повесил четверостишие из Софокла: 
     
     Высший дар нерожденным быть, 
     Если ж свет ты увидел дня — 
     О, обратной стезей скорей 
     В лоно вернись родное небытия. 
     
     Конечно, я знал, что бывают иные взгляды — радостные, даже восторженные. Но я не уважал людей, которые были способны плясать под грубую и пошлую музыку жизни. Такие люди казались мне на уровне дикарей и животных. 
     Все, что я видел вокруг себя, укрепляло мое воззрение. 
     Поэты писали грустные стихи и гордились своей тоской. 
     «Пришла тоска — моя владычица, моя седая госпожа»,— бубнил я какие-то строчки, не помню какого автора. 
     Мои любимые философы почтительно отзывались о меланхолии. «Меланхолики обладают чувством возвышенного»,— писал Кант. А Аристотель считал, что «меланхолический склад души помогает глубокомыслию и сопровождает гения». 
     Но не только поэты и философы подбрасывали дрова в мой тусклый костер. Удивительно сказать, но в мое время грусть считалась признаком мыслящего человека. В моей среде уважались люди задумчивые, меланхоличные и даже как бы отре шенные от жизни1. 
     Короче говоря, я стал считать, что пессимистический взгляд на жизнь есть единственный взгляд человека мыслящего, утонченного, рожденного в дворянской среде, из которой и я был родом. 
     Значит, меланхолия, думал я, есть мое нормальное состояние, а тоска и некоторое отвращение 
     _____________ 
     1 Недавно, перелистывая «Дневник» В. Брюсова, я нашел такие строчки: «Хорош Ярошенко. Милый человек. Чужд жизни...» 
     
     к жизни — свойство моего ума. И, видимо. не только моего ума. Видимо — всякого ума, всякого сознания, которое стремится быть выше сознания животного. 
     Очень печально, если это так. Но это, вероятно, так. В природе побеждают грубые ткани. Торжествуют грубые чувства, примитивнее мысли. Все, что истончилось,— погибает. 
     Так думал я в свои восемнадцать лет. И я не скрою от вас, что я так думал и значительно позже. 
     Но я ошибался. И теперь счастлив сообщить вам об этой моей ужасной ошибке. 
     Эта ошибка мне тогда чуть не стоила жизни. Я хотел умереть, так как не видел иного исхода. 
     Осенью 1914 года началась мировая война, и я, бросив университет, ушел в армию, чтоб на фронте с достоинством умереть за свою страну, за свою родину. 
     Однако на войне я почти перестал испытывать тоску. Она бывала по временам. Но вскоре проходила. И я на войне впервые почувствовал себя почти счастливым. 
     Я подумал: отчего это так? И пришел к мысли, что здесь я нашел прекрасных товарищей и вот почему перестал хандрить. Это было логично. 
     Я служил в Мингрельском полку Кавказской гренадерской дивизии. Мы очень дружно жили. И солдаты, и офицеры. Впрочем, может быть, тогда мне так казалось. 
     В девятнадцать лет я был уже поручиком. В двадцать лет — имел пять орденов и был представлен в капитаны. 
     Но это не означало, что я был герой. Это означало, что два года подряд я был на позициях. Я участвовал во многих боях, был ранен, отравлен газами. Испортил сердце. Тем не менее радостное мое состояние почти не исчезало. 
     В начале революции я вернулся в Петроград. Я не испытывал никакой тоски но прошлому. Напротив, я хотел увидеть новую Россию, не такую печальную, как я знал. Я хотел, чтобы вокруг меня были здоровые, цветущие люди, а не такие, как я сам,— склонные к хандре, меланхолии и грусти. 
     Никаких так называемых «социальных расхождений» я не испытывал. Тем не менее я стал по-прежнему испытывать тоску. 
     Я пробовал менять города и профессии. Я хотел убежать от этой моей ужасной тоски. Я чувствовал, что она меня погубит. 
     Я уехал в Архангельск. Потом на Ледовитый океан — в Мезень. Потом вернулся в Петроград. Уехал в Новгород, во Псков. Затем в Смоленскую губернию, в город Касный. Снова вернулся в Петроград... 
     Хандра следовала за мной по пятам. 
     За три года я переменил двенадцать городов и десять профессий. 
     Я был милиционером, счетоводом, сапожником, инструктором по птицеводству, телефонистом пограничной охраны, агентом уголовного розыска, секретарем суда, делопроизводителем. 
     Это было не твердое шествие по жизни, это было — замешательство. 
     Полгода я снова провел на фронте в Красной Армии — под Нарвой и Ямбургом. 
     Но сердце было испорчено газами, и я должен был подумать о новой профессии. 
     
В 1921 году я стал писать рассказы.
О горе! Бежать от блеска солнца      И услады искать в тюрьме      При свете ночника...           Когда, я вспоминаю свои молодые годы, я поражаюсь, как много было у меня горя, ненужных тревог и тоски.      Самые чудесные юные годы были выкрашены черной краской.      В детском возрасте я ничего подобного не испытывал.      Но уже первые шаги молодого человека омрачились этой удивительной тоской, которой я не знаю сравнения.      Я стремился к людям, меня радовала жизнь, я искал друзей, любви, счастливых встреч... Но я ни в чем этом не находил себе утешения. Все тускнело в моих руках. Хандра преследовала меня на каждом шагу.      Я был несчастен, не зная почему.      Но мне было восемнадцать лет, и я нашел объяснение.      «Мир ужасен,— подумал я.— Люди пошлы. Их поступки комичны. Я не баран из этого стада».      Над письменным столом я повесил четверостишие из Софокла:           Высший дар нерожденным быть,      Если ж свет ты увидел дня —      О, обратной стезей скорей      В лоно вернись родное небытия.           Конечно, я знал, что бывают иные взгляды — радостные, даже восторженные. Но я не уважал людей, которые были способны плясать под грубую и пошлую музыку жизни. Такие люди казались мне на уровне дикарей и животных.      Все, что я видел вокруг себя, укрепляло мое воззрение.      Поэты писали грустные стихи и гордились своей тоской.      «Пришла тоска — моя владычица, моя седая госпожа»,— бубнил я какие-то строчки, не помню какого автора.      Мои любимые философы почтительно отзывались о меланхолии. «Меланхолики обладают чувством возвышенного»,— писал Кант. А Аристотель считал, что «меланхолический склад души помогает глубокомыслию и сопровождает гения».      Но не только поэты и философы подбрасывали дрова в мой тусклый костер. Удивительно сказать, но в мое время грусть считалась признаком мыслящего человека. В моей среде уважались люди задумчивые, меланхоличные и даже как бы отре шенные от жизни1.      Короче говоря, я стал считать, что пессимистический взгляд на жизнь есть единственный взгляд человека мыслящего, утонченного, рожденного в дворянской среде, из которой и я был родом.      Значит, меланхолия, думал я, есть мое нормальное состояние, а тоска и некоторое отвращение      _____________     
1 Недавно, перелистывая «Дневник» В. Брюсова, я нашел такие строчки: «Хорош Ярошенко. Милый человек. Чужд жизни...»           к жизни — свойство моего ума. И, видимо. не только моего ума. Видимо — всякого ума, всякого сознания, которое стремится быть выше сознания животного.      Очень печально, если это так. Но это, вероятно, так. В природе побеждают грубые ткани. Торжествуют грубые чувства, примитивнее мысли. Все, что истончилось,— погибает.      Так думал я в свои восемнадцать лет. И я не скрою от вас, что я так думал и значительно позже.      Но я ошибался. И теперь счастлив сообщить вам об этой моей ужасной ошибке.      Эта ошибка мне тогда чуть не стоила жизни. Я хотел умереть, так как не видел иного исхода.      Осенью 1914 года началась мировая война, и я, бросив университет, ушел в армию, чтоб на фронте с достоинством умереть за свою страну, за свою родину.      Однако на войне я почти перестал испытывать тоску. Она бывала по временам. Но вскоре проходила. И я на войне впервые почувствовал себя почти счастливым.      Я подумал: отчего это так? И пришел к мысли, что здесь я нашел прекрасных товарищей и вот почему перестал хандрить. Это было логично.      Я служил в Мингрельском полку Кавказской гренадерской дивизии. Мы очень дружно жили. И солдаты, и офицеры. Впрочем, может быть, тогда мне так казалось.      В девятнадцать лет я был уже поручиком. В двадцать лет — имел пять орденов и был представлен в капитаны.      Но это не означало, что я был герой. Это означало, что два года подряд я был на позициях. Я участвовал во многих боях, был ранен, отравлен газами. Испортил сердце. Тем не менее радостное мое состояние почти не исчезало.      В начале революции я вернулся в Петроград. Я не испытывал никакой тоски но прошлому. Напротив, я хотел увидеть новую Россию, не такую печальную, как я знал. Я хотел, чтобы вокруг меня были здоровые, цветущие люди, а не такие, как я сам,— склонные к хандре, меланхолии и грусти.      Никаких так называемых «социальных расхождений» я не испытывал. Тем не менее я стал по-прежнему испытывать тоску.      Я пробовал менять города и профессии. Я хотел убежать от этой моей ужасной тоски. Я чувствовал, что она меня погубит.      Я уехал в Архангельск. Потом на Ледовитый океан — в Мезень. Потом вернулся в Петроград. Уехал в Новгород, во Псков. Затем в Смоленскую губернию, в город Касный. Снова вернулся в Петроград...      Хандра следовала за мной по пятам.      За три года я переменил двенадцать городов и десять профессий.      Я был милиционером, счетоводом, сапожником, инструктором по птицеводству, телефонистом пограничной охраны, агентом уголовного розыска, секретарем суда, делопроизводителем.      Это было не твердое шествие по жизни, это было — замешательство.      Полгода я снова провел на фронте в Красной Армии — под Нарвой и Ямбургом.      Но сердце было испорчено газами, и я должен был подумать о новой профессии.      В 1921 году я стал писать рассказы.
 Моя жизнь сильно изменилась оттого, что я стал писателем. Но хандра осталась прежней. Впрочем, она все чаще стала посещать меня. 
     Тогда я обратился к врачам. Кроме хандры, у меня было что-то с сердцем, что-то с желудком и что-то с печенью. 
     Врачи взялись за меня энергично. 
     От трех моих болезней они стали меня лечить пилюлями и водой. Главным образом водой — вовнутрь и снаружи. 
     Хандру же было решено изгонять комбини- рованным ударом — сразу со всех четырех сторон, во фланги, в тыл и в лоб — путешествиями, морскими купаниями, душем Шарко и развлечениями, столь нужными в моем молодом возрасте. 
     Два раза в год я стал выезжать на курорты — в Ялту, в Кисловодск, в Сочи и в другие благословенные места. 
     В Сочи я познакомился с одним человеком, у которого тоска была значительно больше моей. Минимум два раза в год его вынимали из петли, в которую он влезал, оттого что его мучила беспричинная тоска. 
     С чувством величайшего почтения я стал беседовать с этим человеком. Я предполагал увидеть мудрость, ум, переполненный знаниями, и скорбную улыбку гения, который должен ужиняться на нашей бренной земле. 
     Ничего подобного я не увидел. 
     Это был недалекий человек, необразованный и даже без тени просвещения. За всю свою жизнь он прочитал не более двух книг. И, кроме денег, где и баб, он ничем другим не интересовался. 
     Передо мной был самый заурядный человек, с пошлыми мыслями и с тупыми желаниями. Я не сразу даже понял, что это так. Сначала мне показалось, что в комнате накурено или барометр упал — предвещает бурю. Как-то мне было не по себе, когда я с ним разговаривал. Потом смотрю — просто дурак. Просто дубина, с которым больше трех минут нельзя разговаривать. 
     Моя философская система дала трещину. Я понял, что дело не только в высоком сознании. Но в чем же тогда? Я не знал. 
     С величайшим смирением я отдался в руки врачей. 
     За два года я съел полтонны порошков и пи- люль. 
     Я безропотно пил всякую мерзость, от которой меня тошнило. 
     Я позволил себя колоть, просвечивать и сажать в ванны. 
     Однако лечение успеха не имело. И даже вскоре дошло до того, что знакомые перестали узнавать меня на улице. Я безумно похудел. Я был как скелет, обтянутый кожей. Все время ужасно мерз. Руки у меня дрожали. А желтизна моей ко- жи изумляла даже врачей. Они стали подозревать, что у меня ипохондрия в такой степени, когда процедуры излишни. Нужны гипноз и клиника. 
     Одному из врачей удалось усыпить меня. Усыпив, он стал внушать мне, что я напрасно хандрю и тоскую, что в мире все прекрасно и нет причин для огорчения. 
     Два дня я чувствовал себя бодрей, потом мне стало значительно хуже, чем раньше. 
     Я почти перестал выходить из дому. Каждый новый день мне был в тягость. 
     День приходил, день уходил — Шли годы — я их не считал, 
     Я, мнилось, память потерял О переменах на земле... 
     Я еле передвигался по улице, задыхаясь от сердечных припадков и от болей в печени. 
     На курорты я перестал ездить. Вернее, я приезжал и, промаявшись там два-три дня, снова возвращался домой, еще в более страшной тоске, чем приехал. 
     Тогда я обратился к книгам. Я был молодым писателем. Мне было всего двадцать семь лет. Естественно, что я обратился к моим великим товарищам — к писателям, музыкантам... Я хотел узнать, не было ли чего подобного с ними. Не было ли у них тоски вроде моей. А если было, то по каким причинам это у них возникало, по их мнению. И как они поступали, чтобы этого у них не было. 
     И тогда я стал выписывать все, что относилось к хандре. Я стал выписывать без особого учета и мотивировок. Однако я старался брать то, что было характерно для человека, то, что повторялось в его жизни, то, что не казалось случайностью, минутным воображением, вспышкой. 
     Эти выписки поразили мое воображение на несколько лет. 
     «...Я выхожу из дому, иду на улицу, тоскую и опять возвращаюсь домой. Зачем? Затем, чтоб хандрить...» 
 (Шопен. Письма, 1830 г.)
 «Я не знал, куда деваться от тоски. Я сам не знал, откуда происходит эта тоска...» 
    
(Гоголь — матери, 1837 г.)
«У меня бывают припадки такой хандры, что боюсь, что брошусь в море. Голубчик мой! Очень тошно...» 
   (Некрасов — Тургеневу, 1857 г.)
«Мне так худо, так страшно безнадежно худо и в теле и в духе, что я не могу жить...» 
   (Эдгар По — Анни, 1848 г.)
 «Я испытываю такую угнетенность духа, какую я раньше еще не испытывал. Я напрасно боролся против влияния этой меланхолии. Я несчастен и не знаю почему...» 
    (Эдгар По — Кеннэди, 1835 г.)
 «В день двадцать раз приходит мне на ум пистолет. И тогда делается при этой мысли легче...» 
    (Некрасов — Тургеневу, 1857 г.)
«Все мне опротивело. Мне кажется, я бы с наслаждением сейчас повесился,— только гордость мешает...» 
   (Флобер, 1853 г.)
«Я живу скверно, чувствую себя ужасно. Каждое утро встаю с мыслью: не лучше ли застрелиться...» 
    (Салтыков-Щедрин — Пантелееву, 1886 г.)
«К этому присоединилась такая тоска, которой нет описания. Я решительно не знал, куда девать себя, к чему прислониться...» 
   (Гоголь — Погодину, 1840 г.)
«Так все отвратительно в мире, так невыноси- мо... Скучно жить, говорить, писать...» 
    (Л. Андреев. Дневник, 1919 г.)
«Чувствую себя усталым, измученным до того, что чуть не плачу с утра до вечера... Раздражают лица друзей... Ежедневные беседы, сон на одной и той же постели, собственный голос, лицо, отражение его в зеркале...» 
  (Мопассан. Под солнцем, 1881 г.)

 «Повеситься или утонуть казалось мне как бы похожим на какое-то лекарство и облегчение». 
    (Гоголь — Плетневу, 1846 г.)
«Я устал, устал ото всех отношений, все люди меня утомили и все желания. Уйти куда-либо и пустыню или уснуть «последним сном». 
    (В. Брюсов. Дневник, 1898 г.)
«Я прячу веревку, чтоб не повеситься на перекладине в моей комнате, вечером, когда остаюсь один. Я не хожу больше на охоту с ружьем, чтоб не подвергнуться искушению застрелиться... Мне кажется, что жизнь моя была глупым фарсом». (Правда о моем отце, Л. Н. Толстой, 1878 г.— 
Л. Л. Толстой.)
Целую тетрадь я заполнил подобными выписками. Они меня поразили, даже потрясли. Ведь и же не брал людей, у которых только что случилось горе, несчастье, смерть. Я взял то состояние, которое повторялось. Я взял тех людей, из которых многие сами сказали, что они не понимают, откуда у них это состояние. 
     Я был потрясен, озадачен. Что за страдание, которому подвержены люди? Откуда оно берется? И как с ним бороться, какими средствами? 
     Может быть, это страдание возникает от неустройства жизни, от социальных огорчений, от мировых вопросов? Может быть, это создает почву для такой тоски? 
     Да, это так. Но тут я вспомнил слова Чернышевского: «Не от мировых вопросов люди топятся, стреляются и сходят с ума». 
     Эти слова меня еще более смутили. 
     Я не мог найти никакого решения. Я не понимал. 
     Может быть, все-таки (снова подумал я) это та мировая скорбь, которой подвержены великие люди в силу их высокого сознания? 
     Нет! Наряду с этими великими людьми, кото- рых я перечислил, я увидел не менее великих людей, которые не испытывали никакой тоски, хотя их сознание было столь же высоким. И даже этих людей было значительно больше. 
     На вечере, посвященном Шопену, исполняли его Второй концерт для фортепьяно с оркестром. 
     Я сидел в последних рядах, утомленный, измученный. 
     Но Второй концерт прогнал мою меланхолию. Мощные, мужественные звуки наполнили зал. 
     Радость, борьба, необычайная сила и даже ликование звучали в третьей части концерта. 
     Откуда же такая огромная сила у этого слабого человека, у этого гениального музыканта, печальную жизнь которого я так теперь хорошо знал? — подумал я. Откуда же у него такая радость, такой восторг? Значит, все это у него было? И только было сковано? Чем? 
     Тут я подумал о своих рассказах, которые заставляли людей смеяться. Я подумал о смехе, который был в моих книгах, но которого не было в моем сердце. 
     Не скрою от вас: я испугался, когда мне вдруг пришла мысль, что надо найти причину — отчего скованы мои силы и почему мне так невесело в жизни; и почему бывают такие люди, как я,— склонные к меланхолии и беспричинной тоске. 
     Осенью 1926 года я заставил себя уехать в Ялту. И заставил себя пробыть там четыре недели. 
     Десять дней я пролежал в номере гостиницы. Затем стал выходить на прогулку. Я ходил в горы. 
     А иногда часами сидел на берегу моря, радуясь, что мне лучше, что мне почти хорошо. 
     Я очень поправился за месяц. На душе у меня стало спокойно, даже весело. 
     Чтоб еще более укрепить мое здоровье, я решил продолжить отдых. Я взял билет на теплоход, чтобы доехать до Батума. Из Батума я хотел ехать и Москву прямым поездом. 
     Я взял отдельную каюту. И в чудесном настроении уехал из Ялты. 
     Море было тихое, безмятежное. И я весь день просидел на палубе, любуясь берегом Крыма и морем, которое я так любил и ради которого я обычно приезжал в Ялту. 
     Утром, чуть свет, я снова был на палубе. 
     Вставало изумительное утро. 
     Я сидел в шезлонге, наслаждаясь своим прекрасным состоянием. Мысли у меня были самые счастливые, даже веселые. Я думал о своем путешествии, о Москве, о друзьях, которых там пгтречу. О том, что тоска моя теперь позади. И пусть она будет загадкой, только чтоб ее больше не было. 
     Было раннее утро. Задумчиво я глядел на легкую рябь воды, на блики солнца, на чаек, которые с омерзительным криком садились на воду. 
     И вдруг в одно мгновение я почувствовал себя плохо. Это была не только тоска. Это было пол пение, трепет, почти страх. Я еле мог встать с шезлонга. Я еле дошел до каюты. Я два часа лежал на койке не двигаясь. И снова возникла тоска в такой степени, какой я до сих пор не испытывал. 
     И пробовал бороться с этим. Я вышел на па- лубу. Стал прислушиваться к разговорам людей. Я хотел отвлечься. Но мне не удавалось. 
     Показалось, что я не должен и не могу больше продолжать путешествие. 
     Я еле дождался Туапсе. И сошел на берег, с тем чтоб через несколько дней продолжить мой путь. Меня трепала нервная лихорадка. 
     На линейке я доехал до гостиницы. И там слег. Усилием воли, только через неделю, я заставил себя собраться в дорогу. 
     Дорога меня отвлекла и рассеяла. Я стал чувствовать себя лучше. Ужасная тоска исчезла. 
     Путь был далекий, и я стал думать о своей несчастной болезни, которая способна исчезать так же быстро, как и возникнуть. Почему? И какие были причины? 
     Или причин не было? 
     Как будто бы никаких причин не было. Должно быть, просто «слабость нервов», излишняя «чувствительность». Должно быть, это обычно и колеблет меня, как часовой маятник. 
     Я стал думать: родился ли я таким слабым и чувствительным или в моей жизни что-нибудь случилось такое, что повредило мои нервы, испортило их и сделало меня несчастной пылинкой, которую гонит и мотает любой ветер? 
     И вдруг мне показалось, что я не мог родиться* таким несчастным, таким беззащитным. Я мог родиться слабым, золотушным, я мог родиться с одной рукой, с одним глазом, без уха. Но ро- диться, чтоб хандрить, и хандрить без причины — оттого, что мир кажется пошлым! Но я же не марсианин. Я дитя своей земли. Я должен, как и любое животное, испытывать восторг от существования. Испытывать счастье, если все хорошо. И бороться, если плохо. Но хандрить?! Когда даже насекомое, которому дано всего четыре часа жизни, ликует на солнце! Нет, я не мог родиться таким уродом. 
     И вдруг я понял ясно, что причина моих несчастий кроется в моей жизни. Нет сомнения — что-то случилось, что-то произошло такое, что подействовало на меня угнетающим образом. 
     Но что? И когда случилось? И как искать это несчастное происшествие? Как найти эту причину моей тоски? 
     Тогда я подумал: надо вспомнить мою жизнь. И я стал лихорадочно вспоминать. Но сразу понял, что из этого ничего не выйдет, если не внести какую-нибудь систему в мои воспоминания. 
     Нет нужды все вспоминать, подумал я. Достаточно вспомнить только самое сильное, самое яркое. Достаточно вспомнить только то, что было сиязано с душевным волнением. Только тут и могла лежать разгадка. 
     И тогда я стал вспоминать наиболее яркие кар- тины, оставшиеся в моей памяти. И увидел, что память сохранила их с необычайной точностью. Сохранились мелочи, детали, цвет, даже запах. 
     Душевное волнение, как свет магния, осветило то, что произошло. Это были моментальные фотографии, оставшиеся на память в моем мозгу. 
     С необычайным волнением я стал изучать эти фотографии. И увидел, что они меня волнуют больше, чем даже желание найти причину моих несчастий.