Папаша

Недавно Володьке Гусеву припаяли на суде. Его признали отцом младенца с обязательным отчислением третьей части жалованья. Горе молодого счастливого отца не поддается описанию. Очень он грустит по этому поводу.

«Мне, — говорит, — на младенцев завсегда противно было глядеть. Ножками дрыгают, орут, чихают. Толстовку тоже, очень просто, могут запачкать. Прямо житья нет от этих младенцев.

А тут еще этакой мелкоте деньги отваливай. Третью часть жалованья ему подавай. Так вот — здорово живешь. Да от этого прямо можно захворать. Я народному судье так и сказал: — Смешно, — говорю, — народный судья. Прямо, — говорю, — смешно, какие ненормальности. Этакая,—говорю, — мелкая крошка, а ему третью часть. Да на что, — говорю, — ему третья часть? Младенец, — говорю,—не пьет, не курит и в карты не играет, а ему выкладывай ежемесячно. Это, — говорю, — захворать можно от таких ненормальностей.

А судья говорит: — А вы как насчет младенца? Признаете себя, ай нет? Я говорю: — Странные ваши слова, народный судья. Прямо, — говорю, — до чего обидные слова. Я, — говорю, — захворать могу от таких слов. Натурально, — говорю, — это не мой младенец. А только, — говорю, — я знаю, чьи это интриги. Это, — говорю, — Маруська Коврова насчет моих денег расстраивается. А я, — говорю, — сам тридцать два рубли получаю. Десять семьдесят пять отдай, — что ж это будет? Я, — говорю, — значит, в рваных портках ходи. А тут, — говорю, — параллельно с этим Маруська рояли будет покупать и батистовые подвязки на мои деньги. Тьфу, говорю, провались, какие неприятности! А судья говорит: — Может, и ваш. Вы.— говорит, — припомните. Я говорю: — Мне припоминать нечего. Я, — говорю, — от этих припоминаний захворать могу... А насчет Маруськи — была раз на квартиру пришедши. И на трамвае, — говорю, — раз ездили. Я платил. А только, — говорю, — не могу я за это всю жизнь ежемесячно вносить. Не просите...

Судья говорит: — Раз вы сомневаетесь насчет младенца, то мы сейчас его осмотрим и пущай увидим, какие у него наличные признаки.

А Маруська тут же рядом стоит и младенца своего разворачивает.

Судья посмотрел на младенца и говорит: — Носик форменно на вас похож. Я говорю: — Я, — говорю, — извиняюсь, от носика не отказываюсь. Носик, действительно, на меня похож! За носик, — говорю, — я завсегда способен три рубля или три с полтиной вносить. А зато, — говорю, — остатний организм весь не мой. Я, — говорю, — жгучий брюнет, а тут, — говорю, — извиняюсь, как дверь белое. За такое белое — рупь или два с полтиной могу только вносить. На что, — говорю, — больше, раз оно в союзе даже не состоит.

Судья говорит: — Сходство, действительно, растяжимое. Хотя, — говорит, — носик весь в папашу.

Я говорю: — Носик не основание. Носик, — говорю, — будто бы и мой, да дырочки в носике будто бы и не мои — махонькие очень дырочки. За такие, — говорю, — дырочки не могу больше рубля вносить. Разрешите, — говорю, — народный судья, идти и не задерживаться.

А судья говорит: — Погоди маленько. Сейчас приговор вынесем. И выносят — третью часть с меня жалованья.

Я говорю: — Тьфу на всех. От таких, — говорю, — дел захворать можно.

1926