Муж

Да что ж это, граждане, происходит на семейном фронте? Мужьям-то ведь форменная труба выходит. Особенно тем, у которых знаете, жена передовыми вопросами занята.

Давеча, знаете, какая скучная история. Прихожу домой. Вхожу в квартиру. Стучусь, например, в собственную свою дверь — не открывают — Манюся, — говорю своей супруге, — да это же я, Вася, пришедшия.

Молчит. Притаилась.

Вдруг за дверью голос Мишки Бочкова раздается. А Мишка Бочков — сослуживец, знаете ли, супругин.

— Ах, — говорит, — это вы, Василь Иваныч. Сей минуту, — говорит, — мы тебе отопрем. Обожди, друг, чуточку.

Тут меня, знаете, как поленом по башке ударило. «Да что ж это, — думаю, — граждане, происходит-то на семейном фронте, — мужей впущать перестали». Прошу честью: — Открой, — говорю, — курицын сын. Не бойся, драться я с тобой не буду.

А я, знаете, действительно, не могу драться. Рост у меня, извините, мелкий, телосложение хлипкое. То есть не могу я драться. К тому же, знаете ли, у меня в желудке постоянно что-то там булькает при быстром движении. Фельдшер говорит: «Это у вас пища играет». А мне, знаете, не легче, что она играет. Игрушки какие у ей нашлись! Только, одним словом, через это не могу драться.

Стучусь в дверь.

— Открывай, — говорю, — бродяга такая. Он говорит: — Не тряси дверь, дьявол. Сейчас открою.

— Граждане,  говорю, — да что ж это будет такое? Он, — говорю, — с супругой закрывшись, а я ему и дверь не тряси и не шевели. Открывай, — говорю, — сию минуту, или я тебе сейчас шум устрою.

Он говорит: — Василь Иваныч, да обожди немного. Посиди,—| говорит, — в колидоре на сундучке. Да коптилку, — говерит, — только не оброни. Я тебе нарочно ее для света поставил.

— Братцы, — говорю, — милые товарищи. Да как же, — говорю, — он может, подлая его личность, в такое время мужу про коптилку говорить спокойным голосом?! Да что ж это происходит! А он, знаете, урезонивает через дверь: — Эх, дескать, Василь Иваныч, завсегда ты был беспартийным мещанином. Беспартийным мещанином и скончаешься.

— Пущай, — говорю, — я беспартийный мещанин, а только сию минуту я за милицией сбегаю.

Бегу, конечно, вниз, к постовому. Постовой говорит: — Предпринять, товарищ, ничего не можем. Ежели, — говорит, — вас убивать начнут или, например, из окна кинут при общих семейных неприятностях, то тогда предпринять можно... А так, — говорит, — ничего особенного у вас не происходит... Все нормально и досконально... Да вы, — говорит, — побегите еще раз. Может, они и пустят.

Бегу назад — действительно, через полчаса Мишка Бочков открывает дверь.

— Входите, — говорит.— Теперь можно.

Вхожу побыстрее в комнату, батюшки-светы, — накурено, наляпано, набросано, разбросано. А за столом, между прочим, семь человек сидят — три бабы и два мужика. Пишут. Или заседают. Пес их разберет.

Посмотрели они на меня и хохочут.

А передовой ихний товарищ, Мишка Бочков, нагнулся над столом и тоже, знаете, заметно трясется от хохоту.

— Извиняюсь, — говорит, — пардон, что над вами подшутили. Охота нам было знать, что это мужья в таких случаях теперь делают.

А я ядовито говорю: — Смеяться, — говорю,—не приходится. Раз, — говорю, — заседание, то так и объявлять надо. Или, — говорю, — записки на дверях вывешивать! И вообще, — говорю, — когда курят, то проветривать надо, А они посидели-посидели — и разошлись. Я их не задерживал, 1926