Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
ЗАКРЫВАЙТЕ ДВЕРИ
Змею мы рассекли, но не убили. 
     Она срастется — и опять жива. 
     
     
1
     Я часто видел нищих во сне. Грязных. Оборванных. В лохмотьях. 
     Они стучали в дверь моей комнаты. Или неожиданно появлялись на дороге. 
     В страхе, а иногда и в ужасе я просыпался. 
     Я стал думать — почему я вижу нищих. Чем они меня устрашают? Не есть ли нищий — второй условный раздражитель, подобный воде? 
     Я перелистал свои воспоминания, надеясь среди них найти устрашающие меня сцены. 
     Нет, образ нищего отсутствовал в моих воспоминаниях. Только лишь одна короткая сценка относилась к трехлетнему возрасту — мать шутливо протянула меня нищему. 
     Может быть, этот нищий устрашил меня? Может быть, остался неосознанный инфантильный страх, оживающий в моих сновидениях? 
     Я вспомнил о тех нищих, которых я встречал на улице. Нет, никакого страха я к ним не чувствовал. Никакого волнения не испытывал. 
     А ведь этот страх должен и днем присутствовать в какой-то, хотя бы самой незначительной степени- Мы видели этот деформированный страх к воде. Он и днем выражался в странных симптомах. Он нашел отражение во всей моей жизни. Я боролся с этим неосознанным страхом путем знаний. Была проделана гигантская борьба. Следы этой трагической бессмысленной борьбы остались в моих записных книжках, в моей литературе. 
     Тогда я раскрыл свои записные книжки, рассчитывая на их страницах найти следы новой грандиозной борьбы, следы новых схваток с неосознанным противником. 
     Однако в записных книжках я на этот раз не нашел того, что искал. Не было ни цифр, ни справок. Не было ничего такого, что могло говорить о повышенной заинтересованности к новому объекту. 
     Тогда я перелистал свои сочинения, книги. 
     Нет сомнения, тема нищего меня весьма интересовала. Но это был нормальный интерес литератора к социальному явлению. 
     Эта тема присутствовала только лишь в той степени, в какой ей надлежало присутствовать в сочинениях сатирического писателя. Мне даже показалось, что эта тема недостаточно полно и широко взята. 
     Я был озадачен. Как же так? Я видел нищих во сне. Нищие меня устрашали. Это очевидно. Однако проходила ночь, вставало солнце, и след нищего терялся в его лучах. 
     
Змею мы рассекли, но не убили.     
Она срастется — и опять жива.           1

     Я часто видел нищих во сне. Грязных. Оборванных. В лохмотьях.      Они стучали в дверь моей комнаты. Или неожиданно появлялись на дороге.      В страхе, а иногда и в ужасе я просыпался.      Я стал думать — почему я вижу нищих. Чем они меня устрашают? Не есть ли нищий — второй условный раздражитель, подобный воде?      Я перелистал свои воспоминания, надеясь среди них найти устрашающие меня сцены.      Нет, образ нищего отсутствовал в моих воспоминаниях. Только лишь одна короткая сценка относилась к трехлетнему возрасту — мать шутливо протянула меня нищему.      Может быть, этот нищий устрашил меня? Может быть, остался неосознанный инфантильный страх, оживающий в моих сновидениях?      Я вспомнил о тех нищих, которых я встречал на улице. Нет, никакого страха я к ним не чувствовал. Никакого волнения не испытывал.      А ведь этот страх должен и днем присутствовать в какой-то, хотя бы самой незначительной степени- Мы видели этот деформированный страх к воде. Он и днем выражался в странных симптомах. Он нашел отражение во всей моей жизни. Я боролся с этим неосознанным страхом путем знаний. Была проделана гигантская борьба. Следы этой трагической бессмысленной борьбы остались в моих записных книжках, в моей литературе.      Тогда я раскрыл свои записные книжки, рассчитывая на их страницах найти следы новой грандиозной борьбы, следы новых схваток с неосознанным противником.      Однако в записных книжках я на этот раз не нашел того, что искал. Не было ни цифр, ни справок. Не было ничего такого, что могло говорить о повышенной заинтересованности к новому объекту.      Тогда я перелистал свои сочинения, книги.      Нет сомнения, тема нищего меня весьма интересовала. Но это был нормальный интерес литератора к социальному явлению.      Эта тема присутствовала только лишь в той степени, в какой ей надлежало присутствовать в сочинениях сатирического писателя. Мне даже показалось, что эта тема недостаточно полно и широко взята.      Я был озадачен. Как же так? Я видел нищих во сне. Нищие меня устрашали. Это очевидно. Однако проходила ночь, вставало солнце, и след нищего терялся в его лучах.      
 2
     Тогда я вновь стал обдумывать свою жизнь, стараясь вспомнить сцены, чем-либо связанные с нищим. 
     Однако ничего существенного мне не удалось припомнить из этой области. Никаких нищих я не мог вызвать из забвения. 
     Но вот, напряженно думая о своем детстве, я увидел какой-то нелепый сон. 
     Пароход. На палубе толпа пассажиров. Эта толпа аплодирует мне. Из толпы выходит весьма моложавый старик. Он цветущий, подтянутый, краснощекий. С цветком в петлице. 
     Почтительно поклонившись мне, старик произносит: 
     — О, благодарю вас, молодой человек! Вспомните, какой я был дряхлый, когда мне было 80 лет. Теперь, когда мне стало 60 — я чувствую себя отлично. 
     Я отвечаю: 
     — Очень рад, Павел Петрович, что мне удалось нам помочь. 
     Старик берет меня под руку. Мы с ним торжественно шествуем. Доходим до какой-то двери. Дверь открывается. Старик исчезает. 
     Вот весь сон. Он кажется абсурдным, бессмысленным. Я даже сначала не хотел о нем думать. 
     А надо сказать, что этот сон относился к тому периоду, когда я начал собирать материал для моей книги «Возвращенная молодость». Стало быть, какой-то старик благодарил меня за эту мою будущую книгу, которая вернула ему молодость. 
     Я стал думать об этом толстомордом старике — не видел ли я его в жизни. Нет, эти багровые щеки мне не приходилось раньше видеть. 
     Но почему же в таком случае я назвал его Павлом Петровичем? Ведь так называют только знакомых. 
     Я стал перебирать в моей памяти забытые имена. Такого имени я не мог припомнить. 
     Но тут мое внимание остановилось на двери, до которой я довел старика. Где же я видел эту тяжелую, резную, дубовую дверь? Нет сомнения, я где-то ее видел. Я отлично ее помню. Помню даже медную дощечку на ней. И фамилию на этой дощечке — Чистяков. 
     Какой же это Чистяков? 
     Я стал перебирать в своей памяти фамилии. Нет, среди знакомых фамилии этой не имелось. 
     Был весьма известный художник Чистяков. Но какое же отношение он имел ко мне? 
     Любопытства ради я открыл энциклопедический словарь, чтоб посмотреть, как звали этого художника. И с удивлением увидел, что имя и отчество его совпадало с тем, что я произнес во сне. 
     Это был знаменитый русский художник Павел Петрович Чистяков. 
     Неожиданно я вспомнил — он был начальником моего отца по Академии художеств. 
     И вдруг с необычайной отчетливостью я припомнил забытую сцену. 
     
3
     Зима. Снег. Васильевский остров. 
     Я с матерью иду по улице. Мы останавливаемся у двери, на которой медная дощечка «Павел Петрович Чистяков». 
     Я звоню. Дверь открывает швейцар. Мама говорит: 
     — Скажите его превосходительству, что кришла вдова художника Зощенко. 
     Швейцар уходит и, вернувшись, говорит: 
     — Его превосходительство просит вас обождать здесь. 
     Мы садимся на деревянный диван. Долго сидим, поглядывая на широкую шикарную лестницу. Мы ждем очень долго. Я начинаю хныкать. Мне скучно. Неприятно так долго ждать. Я говорю матери: 
     — Если он так долго не идет, значит, он не нуждается в нас. Мама, давай уйдем. 
     Мама тихо говорит мне: 
     — Не он, а мы нуждаемся в нем. Сейчас, когда папа умер, мы должны получить пенсию. А сколько мы получим, это будет зависеть от Павла Петровича. 
     Проходит час. Наконец по лестнице спускается старик в черном сюртуке. Старик весьма стар, сухощав, бледен. 
     Мама почтительно кланяется ему. И о чем-то просит. 
     Старик что-то брюзгливо отвечает, делая сильное ударение на «о». 
     Беседа продолжается три минуты. 
     Мы уходим. 
     Мама берет меня за руку. И мы снова идем по улице. Я говорю: 
     — Мама, вот уж я бы не стал так вежливо говорить, как ты с ним говорила. Мама отвечает: 
     — Что же делать, Мишенька,— мы от него зависим. — Все равно. Он плохо с тобой разговаривал. И плохо попрощался — сразу отвернулся. 
     Мама начинает плакать. 
     Я говорю маме: 
     — Да, но он со мною поступил еще хуже, чем с тобой. Он даже не поздоровался со мной и не попрощался. И то я не плачу. 
     Мама плачет еще сильней. 
     Чтоб утешить ее, я говорю: 
     — У меня есть 20 копеек. Если хочешь, я найму извозчика и мы поедем домой. 
     Я нанимаю извозчика, и мы садимся с мамой в пролетку. 
     
4
     Мне показалось, что эта сцена в передней имела значение в моей жизни. 
     Мне показалось, что эта сцепа устрашила меня. 
     В самом деле. Снова передо мной был образ нищего. Однако на этот раз нищий я был сам. 
     Я стоял в передней с протянутой рукой. Я просил. И мне подавали. Быть может, я боялся стать нищим? Боялся очутиться в качестве жалкого просителя? И вот почему образ нищего устрашил меня? 
     Я стал думать о нищих, которые во множестве бродили по старым дорогам моей страны. И о великой революции, которая поставила своей задачей уничтожить это бедствие. 
     Я стал думать о том прошлом мире, в котором я родился и жил. О том мире, который создав нищих, просителей, людей, которые кланяются, клянчат, унижаются. 
     Вероятно, этот мир устрашил меня. Вселил неуверенность. Создал пугало в образе нищего. 
     Я вспомнил этот мир. Вспомнил людей, окружающих меня. Вспомнил взаимоотношения. 
     Нет сомнения, это был несчастный мир. Он нес с собой болезни не менее опасные, чем те, о которых я пишу в этой книге. Он мог вселить тревогу, беспокойство, страх. Нет сомнения, он мог создать пугало в образе нищего. 
     Итак, я вспомнил этот мир, в котором я родился. Мир богатых и нищих. Мир просителей и подающих. Мир, который меня устрашил. 
     Какое странное и смешанное чувство я испытал. Какую боль я почувствовал, когда вдруг понял, что этот мир я никогда больше не увижу. И какую радость при этом я испытал. 
     Но чему же я радовался? О чем сожалел? Что оставил я в том прошлом мире, который оплакивал? И почему я оплакивал то, что меня устрашало? 
     Я не мог понять. Не мог выразить словами причину этой своей боли, своего сожаления. И тогда я рассказал об этих своих чувствах одной одинокой женщине. Она была моя сверстница. Но она больше знала о прошлом мире. 
     Она сказала: 
     - Я испытываю такие же чувства. Но только пни не случайны, как у вас. Я не перестаю оплакивать прошлый мир. хотя уже минуло восемь лет с тех пор, как мы его потеряли. 
     Я сказал: 
     — Но ведь прошлый мир был ужасный мир. Это был мир богатых и нищих. Он мог устрашать людей. Это был несправедливый мир. 
     - Пусть несправедливый,— ответила жен щина,— но я предпочитаю видеть богатых и нищих вместо тех сцен, пусть и справедливых, но неярких, скучных и будничных, какие мы видим. Новый мир — это грубый мужицкий мир. В нем нет той декоративности, к какой мы привыкли. Нет той красивости, какая радует наш взор, слух, воображение. И вот в чем наша боль и наше сожаление. Что касается справедливости, то я с вами не спорю, хотя и предполагаю, что башмак стопчется на ноге. 
     Уйдя от этой женщины, я стал думать — так ли это, как она сказала? 
     Мне захотелось припомнить какие-нибудь изящные сцены из прошлого. Я принялся думать о шелковых тканях, о музыке в гостиных, об утонченных словах, произнесенных при встречах, о лакированных экипажах, проезжающих по улицам. 
     Я припомнил несколько сцен. Нет, они не были связаны с душевным волнением. Они не вошли в мои воспоминания. Должно быть, они были привычны для моего взора. Должно быть, они были ничем не удивительны, повседневны. 
     
5
     Об этих сценах, вероятно, я не вспомнил бы, если б не подумал о том, о чем думаю теперь, стараясь понять, откуда возникла эта боль, эта радость и сожаление.