Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
28. ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ
Между  тем жизнь  соседей,  Каретниковых,  шла попрежнему.  По-прежнему
бухгалтер  Каретников, возвращаясь  с работы, сидел  на крыльце,  поглядывая
обал-  ; делыми глазами на проходящих женщин. А иногда с яростью выколачивал
матрацы и перины и обжигал на  примусе  кровати и  даже  деревянные стулья и
столы.
Между  тем жизнь  соседей,  Каретниковых,  шла попрежнему.  По-прежнемубухгалтер  Каретников, возвращаясь  с работы, сидел  на крыльце,  поглядываяобал-  ; делыми глазами на проходящих женщин. А иногда с яростью выколачивалматрацы и перины и обжигал на  примусе  кровати и  даже  деревянные стулья истолы.
Эти выколачивания являлись всякий раз причинами ссор и криков.
Мадам профессорша, делая замечания по поводу пыли и блох, нарывалась на неприятности и грубые окрики.
Молчаливый Каретников, не вступая  в пререкания, показывал ей кукиш или с еще большей энергией начинал  бить палкой  по одеялам. А  Кашкин, заслышав боевые  крики профессорши,  поспешал в  сад и  тотчас  вступал  в  словесную схватку, срамя  профессоршу  и  называя ее облысевшей  дурой и  некультурной мерзавкой, которая осмеливается запрещать им  все  гигиенические  начинания.
Что ж,  значит,  по ее милости они  должны нюхать пыль и подвергаться укусам паразитов? Очень хорошо. Ну нет, он не посмотрит на ее идиотские требования.
И, крича так, он умолял своего бухгалтера трясти одеяло как можно ближе к ее забору или даже за ее забором, чтобы это наглядно напоминало ей  о чистоте и культуре.
Женское  население  дома не принимало участия в этих схватках. Туля,  в своем шелковом пальтеце, гуляла неизвестно где. А мадам Каретникова готовила еду  на  кухне,  чтоб накормить  своего  фаворита,  ослабевшего от  крика  и любовных битв. Профессор Василек,  несмотря на окрепшее здоровье, страдая по временам меланхолией и упадком чувств, выходил иной раз на эти крики,  желая рассеяться и  немного  освежиться. Он иронически относился  к этим мещанским драмам  и,  желая  примирить обе  стороны,  начинал  разговоры о том о  сем.
Разговорившись с Кашкиным, он однажды пошел с ним прогуляться и после  этого даже подружился с ним. Его  привлекал  этот  здоровый, плотный субъект, который  не знал,  что такое меланхолия, утомление чувств и прочие интеллигентские ощущения.
Он присматривался к нему,  стараясь узнать, как он достиг всего этого и что он для этого делает. Он хотел  поучиться у этого бревна и хотел позаимствовать  у  него  его
навыки и склонности.
Но он увидал глупость  и непроходимую пошлость,  которые защищали этого человека от превратностей жизни. Польщенный  вниманием профессора и увидев, что  им интересуются, Кашкин начал молоть всякую чушь и лепетать афоризмы своей житейской мудрости.
-Здоровье,-говорил Кашкин,-никому зря не дается. И если  человек осыпан болезнями, то он есть ослабший человек, не способный бороться  против жизни.
Я, говорит, держусь мнения митрополита  Филарета, который прожил до ста пяти лет, не допуская до своего сердца никаких огорчений.  Я, говорит,  не считаю возможным  огорчаться  при  жизни.  А  когда помру или  когда  буду к  этому состоянию  склоняться, вот тогда  и начну беспокоиться. И когда меня начнут, черт  возьми,  зарывать  в  сырую  землю,  вот  тогда я  и буду  огорчаться, беспокоиться и проситься наружу. Я, говорит, есть индивидуум, которому охота жить, а не расстраиваться.
-А  какую вы имеете цель в жизни?  - говорил  профессор,  желая  понять идеологию  этого  неповторимого  индивидуума.-  Ну,  к  чему  вы,  например, стремитесь?
-Не смешите меня,- говорил Кашкин.- Я стремлюсь ко всему  хорошему, но, конечно, какой-нибудь такой, знаете ли, цели не имею (XVI).
Взяв  профессора под  руку, Кашкин на  своих  раскоряченных  ногах  шел рядом, говоря, что главную причину потревоженной жизни профессора он видит в его малоинтересной супруге,  от которой  он бы сам сгорел  в месяц, если  бы ему, боже сохрани, довелось такое супружество.
Профессор,  вернувшись домой, прилег на  кровать и стал думать  о своем браке  и  о своем  одиночестве.  Ему  хотелось разговаривать  и  шутить, ему хотелось легких и  смешных отношений. Но  он видел  суровую  даму в  пенсне, замкнутую в своем фантастическом мире.
Тогда он стал вспоминать  свои  любовные романы, которые  бывали у него раньше. Он вспомнил свой последний роман, который случился девять лет назад.
Он  вспомнил  эту  женщину, Людмилу Павловну,  сестру  своего приятеля, богатого  домовладельца-эмигранта,  бежавшего  от пролетарской  революции  в Париж.
Эта женщина,  красивая и взбалмошная, почему-то замешкалась и  осталась на родине,  страдая от этого и  ужасаясь той  жизни, которую  она получила в обмен на свое беспечное и веселое времяпрепровождение.
Это  был  жалкий  и  короткий роман, который закончился  неожиданно  и, вернее, даже не закончился: попросту Василек, подавленный своим безразличием ко всему, перестал бывать, не объяснив ей и ничего не сказав.
Сейчас ему  крайне захотелось ее увидеть, поговорить и утешить  нежными словами и обещаниями. И  на другой день, поехав  в Ленинград,  он после лекций  отправился ее
разыскивать.  Он нашел  ее  на  прежней  квартире.  Он  с замиранием  сердца поднялся по лестнице и постучал в  дверь, готовый к тому, что его не примут, выгонят или оскорбят. Он   прошел   сквозь  грязный  коридор  коммунальной  квартиры,  сквозь развешанное белье, мимо любопытных людей, которые высовывали  свои головы то
из одной, то из другой двери.
Он не узнал ее, когда вошел в комнату. Крайне увядшее лицо, равнодушные глаза, седые  прядки волос и темная бумазейная кофта ошеломили профессора  и заставили его раскаяться, что он пришел.
Она сидела за столом и пила чай, дуя в блюдечко. Жалкий жестяной чайник стоял на столе. Какие-то лепешки лежали на бумаге. Она   захлебнулась,   увидев   его,  и,   замахав   руками,   вскочила, обрадовавшись  и восторгаясь. Ах, она  рада, что  он  пришел, она  часто его вспоминала. Что он так смотрит на нее? Неужели она так сильно изменилась?
Он рассматривал ее со страхом и нескрываемым удивлением.
Он,  не  сдерживая  себя,  сказал  -  ах!  -  и  стал  бормотать  слова приветствия  и извинения.  Они  сели на  диван и  не знали, о  чем говорить.
Наконец она сказала, что она замужем, что ее муж рабочий, что он любит  ее и уважает,  а она живет  с ним потому, что надо же с кем-нибудь жить. Нет, она не огорчается, как прежде, она просто не думает о прошлом и будущем.
Говоря  так,  она  вдруг  заплакала и,  подойдя  к  умывальнику,  стала вытирать  заплаканные глаза, всхлипывая и сморкаясь в полотенце. Потом снова села рядом, робко положив свои ладони на его руки.
Василек, проклиная себя  за то, что  он явился, бормотал слова утешения и, поговорив о своей жизни, встал, прощаясь и обещая почаще заходить.
Он с пустым и холодным сердцем вышел из комнаты и шел теперь по улицам, браня себя за ненужное посещение. Он вышел  на набережную, держа  в  руках фуражку. Осенний  ветер с моря гудел в ушах и трепал его волосы.
Нет,  он  не  чувствовал  ни   жалости,  ни  огорчения.  Он  чувствовал одиночество и чудовищную пустоту. Он прошел мимо Зимнего дворца и подходил теперь к мосту.
Звенели  трамваи.  Гудели  автомобили.  Мимо  проходили  люди, чужие  и равнодушные.
О какой молодости он думал? Что за  вздор!  Он старый человек из другой жизни. Вот  он помнит этот мост на барках.  Осенняя Нева высоко вздымала это варварское сооружение.  Не  трамваи,  а конки,  запряженные  парой  лошадей, въезжали  с неистовым звоном на  мост.  Ах  да, впереди пристегивали  третью лошадь, и кучер, стегая кнутом, подбодрял животных преодолеть препятствие.
Здесь, по панели, ходили люди  в котелках,  гвардейские офицеры гремели саблями, и роскошные барыни, нахально развалившись на  сиденьях, проезжали в экипажах.
Какая безумная затея вернуть  свою молодость,  когда  какая-то тень той прошлой жизни неотступно шла за ним по пятам.