Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
23. ЕГО СОСЕДИ
Ах да, мы  позабыли сказать о его соседях.  Вот  случайное знакомство,
сыгравшее значительную роль в его жизни.
Итак,стало  быть, вот еще несколько описаний  и характеристик,  после
чего мы приступаем к главным событиям.
Одним словом:  уже  видны,  так  сказать,  берега нашей  занимательной
повести. И автор просит читателя умерить досаду на него  за его склонность к
отвлеченным беседам и рассуждениям.
Итак,о соседях. Эти соседи носили фамилию Каретниковы. И принадлежали
к канцелярскому миру.
Сам  товарищ   Каретников  был  бухгалтер.  И  его  супруга  служила  в
"Электротоке". Этот бухгалтер был еще нестарый человек,  лет  сорока восьми,
потерявший  совесть на своей  профессии. Это был весьма молчаливый субъект с
песьяком на глазу. И  к тому  же, говорят,  полный  импотент, неврастеник  и
психопат, думающий только о своей болезни и недомоганиях.
Его супруга  была дама, так  сказать, совершенно в обратном смысле. Это
была  пышная  особа,  цветущая  и  здоровая,  любящая   нравиться  мужчинам,
пустившаяся во все тяжкие на склоне лет.
Любовник  у  нее  был некто такой  Кашкин,  без стеснения носивший свою
весьма неважнецкую фамилию.
Это была мрачная личность. Такой плешивый, нс с усами. Арап и прохвост.
Беззастенчивый жулик. Такая веснушчатая кожа. Широкий нос. И короткие руки с
кривыми пальцами. Он служил на коннозаводе не то кем-то, не то чем-то, не то
черт его разберет кем - каким-то, кажется, объездчиком.
Во всяком случае, он ходил на раскоряченных ногах, усы носил стоячие, и
пес его знает, чего он там делал, на этой службе.
Этот  мерзавец, любивший  поговорить  о  том  о сем,  был  откровенный
негодяй.  Он открыто высказывал свои политические взгляды  и  воззрения  и в
своем цинизме превосходил все, до сих пор живущее на земле.
Он говорил, что он прежде всего хочет жить. А все остальное  существует
для него постольку-поскольку и отчасти как нечто мешающее  его жизни. На все
остальное  ему решительно  наплевать. Ему  наплевать  на  мировые  проблемы,
течения и  учения. Что касается взглядов, то  он, знаете, не вождь и не член
правительства,  и, стало быть,  он  не намерен забивать  свою голову лишними
взглядами.  И заместо этого он лучше подумает о личных делах и удовольствиях
и о собственном строительстве жизни. И вообще, он,  между  прочим, признает
каждое  правительство, которое стоит  у власти,  и  каждое правительство  он
согласен горячо приветствовать.
Эту  свою гнусную идеологию  он прикрывал  исторической необходимостью,
говоря, что случайно ничего не бывает и если кто у власти, тому, стало быть,
и предназначено историей стоять у власти и заворачивать делами.
Вообще, он  жил, не  слишком  задумываясь,  беспечно и  жизнерадостно,
отличаясь крайним здоровьем и умением распоряжаться людьми. В этот же дом он
приходил как в свой собственный, обжирая хозяев и командуя всем их бытом.
Затем шла единственная дочка Туля. Такая красивая, миловидная барышня с
дивными ресницами и тоненькими бровями.
Этой последней было девятнадцать  лет. Воспитанная в самые тяжелые годы
гражданской войны,  когда люди  кушали овес, картофельную  шелуху и турнепс,
она тем  не  менее  выросла краснощекой,  цветущей и  круглолицой, как будто
вскормленная мягкими булками, пирожными и ананасами.
Ее прелесть  и  красота  сослужили  ей,  впрочем, плохую  службу.  Было
слишком много соблазнов и  выбора.  И к  девятнадцати  годам она уже  успела
переменить пять мужей и сделать семь или восемь абортов.
И в настоящее время она вновь проживала  на  девичьем положении у своих
родителей.
Это была, в  сущности, пустенькая барышня,  с головой, всецело  набитой
крепдешином,  тюлем,  отрезами  шелка,  комбине,  чулками и  прочим  дамским
гарнитуром.
Ее главное желание было - ничего не делать, кушать экспортное сладкое и
лежать,  выслушивая  разные  комплименты,  обещания,  предложения,  просьбы,
требования и восклицания.
Круглая мордочка,  как луна. Черные, слегка навыкате глаза. Чувственный
ротик, подмалеванный и подрисованный. Широкие бедра и  пышный бюст.  Круглые
плечики и стройные  ножки. Тут было от чего сходить с ума  и  добиваться  ее
благосклонности.
Нет, она не была продуктом социалистического общества. Она возникла как
реакция каких-то таинственных и сложных процессов жизни. Она не укладывалась
в рамки советской действительности.
Она была рождена для капиталистического строя. Ей нужны были коляски  и
автомобили, горничные и девчонки со шляпными коробками. Ей нужны были
франтоватые мужчины с хлыстиками и моноклями. Маленькие собачки в синих
шерстяных накидках.  Швейцары,  вежливо  открывающие  двери. И  почтительный
шепот восторга, восхищения и зависти перед ее богатством и миловидностью.
Нет, она ничего не знала об этой  жизни и никогда ее  не видела. Но она
догадывалась,  и  мечтала,  и  рисовала  в своем воображении  картины пышной
роскоши и сказочного великолепия.
Ее  не  коснулось  дыхание современности.  Она не поняла  и  не оценила
достоинств новой жизни. Она считала эту новую жизнь как временное несчастье,
как  заминку  в  делах,  как  некоторое, что ли, личное  невезение,  которое
пройдет, и тогда наступит то, что было раньше и что будет всегда.
Тем  не менее  она рано  поняла все  свои  возможности, которых  было в
настоящее время не так-то много.
Она поняла,  что ей не  разбогатеть  в социалистическом  обществе,  что
мужчины, даже  если  их будет  полтора  десятка,  не смогут, по крайней мере
сегодня, сложившись, создать ей пышную, сказочную жизнь.
Она  стала тогда присматриваться к тем  мужчинам, которые имели  видное
положение, ромбы или шпалы  на петлицах или  какие-нибудь значки, отличающие
их от простых смертных,  полагая, что, шагая через таких как бы со ступеньки
на ступеньку,  она  сумеет выбраться на гребень жизни. И тогда там, наверху,
она расправит свои крылышки и продиктует миру свои диковинные условия.
Тем не менее ничего подходящего она не находила. Она встречала трудовую
жизнь, ограниченный заработок и  погруженных с головой в работу  людей.  Она
согласна была ждать и надеяться.
Она  по своей неопытности  наделала много ошибок. Первые ее  мужья были
молодые юнцы  и мальчишки, которые прельщались ее красотой и мечтали  о том,
что она будет ихней подругой и  достойным  товарищем, с  которым  можно, так
сказать, идти рука об руку к светлому будущему.
Между  тем с первых же дней она высказывала такое отчаянное пристрастие
к деньгам  и  нарядам  и  такое,  можно  сказать,  яростное,  исступленное
устремление  ко  всем материальным благам, что молодые  влюбленные мужчины с
первых  же дней испуганно смотрели на  нее  и  били отбой, понимая,  что она
запутает их и доведет до тюрьмы  и  до черт знает чего.  Все пятеро мужей, в
разное, конечно, время, бросили ее на второй и на третий месяцы.
Она всякий раз с плачем возвращалась  домой, где находила свою  девичью
комнатку нетронутой. Эту комнату родители сохраняли для нее, так сказать, на
всякий пожарный случай. И таких случаев было уже пять.
Папаша-бухгалтер,  занятый  лечением  своих   недомоганий,  безразлично
относился к возвращению  своей дочери. Он говорил: "А, это ты... Вернулась?"
И снова погружался в свои думы или в свое лечение.
Мамаша  ахала и вздыхала. А негодяй Кашкин смеялся, говоря, что девочка
с течением времени  поумнеет и покажет еще  кузькину  мать всем  живущим на
земле мужчинам.
В сущности говоря, девочка была родной дочерью своим родителям - своей
матери  и главным  образом  отцу,  который весьма бурно  провел  свою жизнь,
полагая, что, кроме любви, ничего на свете не существует.
В настоящее  время  он меланхолически сиживал на  крыльце,  предаваясь
грусти и  отчаянию.  Он сидел, подперев щеку рукой,  смотря куда-то вдаль  и
чего-то  вспоминая.  Какая-нибудь  проходящая мимо  женщина  заставляла  его
вздрагивать.  Он приосанивался, прищуривал  глаза,  покусывал губы  и громко
откашливался, как бы приглашая этим  женщину посмотреть в его сторону. После
чего, махнув рукой, снова углублялся в себя и в свои воспоминания.
Свои недомогания и  потерю здоровья он приписывал  почему-то  блошиным
укусам.
Он яростно боролся  с этими  паразитами. По нескольку раз в месяц он
вытаскивал  в  сад все кровати,  матрацы, перины  и  диваны. Он  обжигал  на
примусе кровати и яростно выколачивал палкой все, что можно было выколотить.
Он создал целую теорию, по которой  выходило,  что он лишился здоровья
благодаря по  крайней  мере  трем  миллионам укусов  клопов и  блох, которые
заносили в его кровь различные  яды и микробы в течение сорока восьми  лет и
выпили по крайней мере десять литров крови.
Он лечился от своего бытового отравления и от своих нервных недомоганий
разными домашними средствами.
Презирая врачей и говоря,  что они вконец  заездили его,  он, по совету
друзей, пил разную дрянь и настойки, садился зимой  на час и полтора в кадку
с рыхлым  снегом, а  летом окунался  до пояса в  холодную воду, в  силу чего
постоянно  хворал  простудой, лишаями, мокрой  экземой, песьяками и  анемией
конечностей. И имел чертовские  затруднения, когда садился в кресло  или на
скамейку.
Ничто другое его не интересовало и не трогало, и он даже удивлялся, как
может людей что-либо трогать, кроме здоровья.
Служил он, впрочем, исправно,  говоря, что счет и цифры ему полезны как
отвлекающее средство, оттягивающее лишнюю кровь от ног к голове.
К любовникам своей жены он  относился терпимо, играя  с ними иной раз в
шашки и в подкидные дураки.
Но всякий раз, когда появлялся на горизонте новый фаворит,  он проявлял
грозные признаки гнева. Он буйствовал, устраивал скандалы, орал, грозил всех
убить, становился нежным  и пылким  мужем и на несколько дней  действительно
отгонял  нового  любовника, который от непривычки пугался, полагая,  что это
все время так и будет.
Но по прошествии нескольких  дней бухгалтер смирялся, угасал  и вежливо
встречал друга дома.
Последнего  фаворита   -  Кашкина  -   бухгалтер  боялся  как  огня.  И
действительно, подобной личности нельзя было не  бояться.  Этот был способен
на все: наорать, ударить в морду и даже выгнать из дому.
Он ежедневно приходил  на своих  кривых  лапах, покручивая кверху  усы,
хохоча и громыхая.
Он шутил, веселился и подсмеивался, говоря бухгалтеру:
-Ну, как у  вас  насчет поправления  здоровья? И,  не выслушав, шел  на
своих полусогнутых на дамскую половину, где его  ожидали  в цветном  капоте,
благоухая одеколоном и пудрой.
Эта мерзавка, бывшая  мать, ничуть не стыдилась своей дочери. Напротив
того,  часто  беседуя с  ней, она разговаривала  как с  подругой, хохоча  и
веселясь над некоторыми подробностями дочкиной жизни.
Вот  какова  была  семья  соседей  Каретниковых.  И   вот  какова  была
девятнадцатилетняя девочка  Туля, сыгравшая решительную роль в  жизни нашего
профессора.
Но не она вернула ему молодость. Напротив, она чуть не погубила ему все
начатое.
Ах да, мы  позабыли сказать о его соседях.  Вот  случайное знакомство,сыгравшее значительную роль в его жизни.Итак,стало  быть, вот еще несколько описаний  и характеристик,  послечего мы приступаем к главным событиям.
Одним словом:  уже  видны,  так  сказать,  берега нашей  занимательнойповести. И автор просит читателя умерить досаду на него  за его склонность котвлеченным беседам и рассуждениям.Итак,о соседях. Эти соседи носили фамилию Каретниковы. И принадлежалик канцелярскому миру.
Сам  товарищ   Каретников  был  бухгалтер.  И  его  супруга  служила  в"Электротоке". Этот бухгалтер был еще нестарый человек,  лет  сорока восьми,потерявший  совесть на своей  профессии. Это был весьма молчаливый субъект спесьяком на глазу. И  к тому  же, говорят,  полный  импотент, неврастеник  ипсихопат, думающий только о своей болезни и недомоганиях.Его супруга  была дама, так  сказать, совершенно в обратном смысле. Этобыла  пышная  особа,  цветущая  и  здоровая,  любящая   нравиться  мужчинам,пустившаяся во все тяжкие на склоне лет.Любовник  у  нее  был некто такой  Кашкин,  без стеснения носивший своювесьма неважнецкую фамилию.Это была мрачная личность. Такой плешивый, нс с усами. Арап и прохвост.Беззастенчивый жулик. Такая веснушчатая кожа. Широкий нос. И короткие руки скривыми пальцами. Он служил на коннозаводе не то кем-то, не то чем-то, не точерт его разберет кем - каким-то, кажется, объездчиком.Во всяком случае, он ходил на раскоряченных ногах, усы носил стоячие, ипес его знает, чего он там делал, на этой службе.Этот  мерзавец, любивший  поговорить  о  том  о сем,  был  откровенныйнегодяй.  Он открыто высказывал свои политические взгляды  и  воззрения  и всвоем цинизме превосходил все, до сих пор живущее на земле.
Он говорил, что он прежде всего хочет жить. А все остальное  существуетдля него постольку-поскольку и отчасти как нечто мешающее  его жизни. На всеостальное  ему решительно  наплевать. Ему  наплевать  на  мировые  проблемы,течения и  учения. Что касается взглядов, то  он, знаете, не вождь и не членправительства,  и, стало быть,  он  не намерен забивать  свою голову лишнимивзглядами.  И заместо этого он лучше подумает о личных делах и удовольствияхи о собственном строительстве жизни. И вообще, он,  между  прочим, признаеткаждое  правительство, которое стоит  у власти,  и  каждое правительство  онсогласен горячо приветствовать.Эту  свою гнусную идеологию  он прикрывал  исторической необходимостью,говоря, что случайно ничего не бывает и если кто у власти, тому, стало быть,и предназначено историей стоять у власти и заворачивать делами.Вообще, он  жил, не  слишком  задумываясь,  беспечно и  жизнерадостно,отличаясь крайним здоровьем и умением распоряжаться людьми. В этот же дом онприходил как в свой собственный, обжирая хозяев и командуя всем их бытом.
Затем шла единственная дочка Туля. Такая красивая, миловидная барышня сдивными ресницами и тоненькими бровями.Этой последней было девятнадцать  лет. Воспитанная в самые тяжелые годыгражданской войны,  когда люди  кушали овес, картофельную  шелуху и турнепс,она тем  не  менее  выросла краснощекой,  цветущей и  круглолицой, как будтовскормленная мягкими булками, пирожными и ананасами.Ее прелесть  и  красота  сослужили  ей,  впрочем, плохую  службу.  Былослишком много соблазнов и  выбора.  И к  девятнадцати  годам она уже  успелапеременить пять мужей и сделать семь или восемь абортов.И в настоящее время она вновь проживала  на  девичьем положении у своихродителей.Это была, в  сущности, пустенькая барышня,  с головой, всецело  набитойкрепдешином,  тюлем,  отрезами  шелка,  комбине,  чулками и  прочим  дамскимгарнитуром.Ее главное желание было - ничего не делать, кушать экспортное сладкое илежать,  выслушивая  разные  комплименты,  обещания,  предложения,  просьбы,требования и восклицания.Круглая мордочка,  как луна. Черные, слегка навыкате глаза. Чувственныйротик, подмалеванный и подрисованный. Широкие бедра и  пышный бюст.  Круглыеплечики и стройные  ножки. Тут было от чего сходить с ума  и  добиваться  ееблагосклонности.Нет, она не была продуктом социалистического общества. Она возникла какреакция каких-то таинственных и сложных процессов жизни. Она не укладываласьв рамки советской действительности.Она была рождена для капиталистического строя. Ей нужны были коляски  иавтомобили, горничные и девчонки со шляпными коробками. Ей нужны былифрантоватые мужчины с хлыстиками и моноклями. Маленькие собачки в синихшерстяных накидках.  
Швейцары,  вежливо  открывающие  двери. И  почтительныйшепот восторга, восхищения и зависти перед ее богатством и миловидностью.Нет, она ничего не знала об этой  жизни и никогда ее  не видела. Но онадогадывалась,  и  мечтала,  и  рисовала  в своем воображении  картины пышнойроскоши и сказочного великолепия.Ее  не  коснулось  дыхание современности.  Она не поняла  и  не оцениладостоинств новой жизни. Она считала эту новую жизнь как временное несчастье,как  заминку  в  делах,  как  некоторое, что ли, личное  невезение,  котороепройдет, и тогда наступит то, что было раньше и что будет всегда.Тем  не менее  она рано  поняла все  свои  возможности, которых  было внастоящее время не так-то много.Она поняла,  что ей не  разбогатеть  в социалистическом  обществе,  чтомужчины, даже  если  их будет  полтора  десятка,  не смогут, по крайней мересегодня, сложившись, создать ей пышную, сказочную жизнь.Она  стала тогда присматриваться к тем  мужчинам, которые имели  видноеположение, ромбы или шпалы  на петлицах или  какие-нибудь значки, отличающиеих от простых смертных,  полагая, что, шагая через таких как бы со ступенькина ступеньку,  она  сумеет выбраться на гребень жизни. И тогда там, наверху,она расправит свои крылышки и продиктует миру свои диковинные условия.Тем не менее ничего подходящего она не находила. Она встречала трудовуюжизнь, ограниченный заработок и  погруженных с головой в работу  людей.  Онасогласна была ждать и надеяться.Она  по своей неопытности  наделала много ошибок. Первые ее  мужья былимолодые юнцы  и мальчишки, которые прельщались ее красотой и мечтали  о том,что она будет ихней подругой и  достойным  товарищем, с  которым  можно, таксказать, идти рука об руку к светлому будущему.Между  тем с первых же дней она высказывала такое отчаянное пристрастиек деньгам  и  нарядам  и  такое,  можно  сказать,  яростное,  исступленноеустремление  ко  всем материальным благам, что молодые  влюбленные мужчины спервых  же дней испуганно смотрели на  нее  и  били отбой, понимая,  что оназапутает их и доведет до тюрьмы  и  до черт знает чего.  Все пятеро мужей, вразное, конечно, время, бросили ее на второй и на третий месяцы.Она всякий раз с плачем возвращалась  домой, где находила свою  девичьюкомнатку нетронутой. Эту комнату родители сохраняли для нее, так сказать, навсякий пожарный случай. И таких случаев было уже пять.Папаша-бухгалтер,  занятый  лечением  своих   недомоганий,  безразличноотносился к возвращению  своей дочери. Он говорил: "А, это ты... Вернулась?"
И снова погружался в свои думы или в свое лечение.Мамаша  ахала и вздыхала. А негодяй Кашкин смеялся, говоря, что девочкас течением времени  поумнеет и покажет еще  кузькину  мать всем  живущим наземле мужчинам.В сущности говоря, девочка была родной дочерью своим родителям - своейматери  и главным  образом  отцу,  который весьма бурно  провел  свою жизнь,полагая, что, кроме любви, ничего на свете не существует.В настоящее  время  он меланхолически сиживал на  крыльце,  предаваясьгрусти и  отчаянию.  Он сидел, подперев щеку рукой,  смотря куда-то вдаль  ичего-то  вспоминая.  Какая-нибудь  проходящая мимо  женщина  заставляла  еговздрагивать.  Он приосанивался, прищуривал  глаза,  покусывал губы  и громкооткашливался, как бы приглашая этим  женщину посмотреть в его сторону. Послечего, махнув рукой, снова углублялся в себя и в свои воспоминания.Свои недомогания и  потерю здоровья он приписывал  почему-то  блошинымукусам.Он яростно боролся  с этими  паразитами. По нескольку раз в месяц онвытаскивал  в  сад все кровати,  матрацы, перины  и  диваны. Он  обжигал  напримусе кровати и яростно выколачивал палкой все, что можно было выколотить.Он создал целую теорию, по которой  выходило,  что он лишился здоровьяблагодаря по  крайней  мере  трем  миллионам укусов  клопов и  блох, которыезаносили в его кровь различные  яды и микробы в течение сорока восьми  лет ивыпили по крайней мере десять литров крови.Он лечился от своего бытового отравления и от своих нервных недомоганийразными домашними средствами.Презирая врачей и говоря,  что они вконец  заездили его,  он, по советудрузей, пил разную дрянь и настойки, садился зимой  на час и полтора в кадкус рыхлым  снегом, а  летом окунался  до пояса в  холодную воду, в  силу чегопостоянно  хворал  простудой, лишаями, мокрой  экземой, песьяками и  анемиейконечностей. И имел чертовские  затруднения, когда садился в кресло  или наскамейку.Ничто другое его не интересовало и не трогало, и он даже удивлялся, какможет людей что-либо трогать, кроме здоровья.Служил он, впрочем, исправно,  говоря, что счет и цифры ему полезны какотвлекающее средство, оттягивающее лишнюю кровь от ног к голове.К любовникам своей жены он  относился терпимо, играя  с ними иной раз вшашки и в подкидные дураки.Но всякий раз, когда появлялся на горизонте новый фаворит,  он проявлялгрозные признаки гнева. Он буйствовал, устраивал скандалы, орал, грозил всехубить, становился нежным  и пылким  мужем и на несколько дней  действительноотгонял  нового  любовника, который от непривычки пугался, полагая,  что этовсе время так и будет.Но по прошествии нескольких  дней бухгалтер смирялся, угасал  и вежливовстречал друга дома.Последнего  фаворита   -  Кашкина  -   бухгалтер  боялся  как  огня.  Идействительно, подобной личности нельзя было не  бояться.  Этот был способенна все: наорать, ударить в морду и даже выгнать из дому.Он ежедневно приходил  на своих  кривых  лапах, покручивая кверху  усы,хохоча и громыхая.Он шутил, веселился и подсмеивался, говоря бухгалтеру:
-Ну, как у  вас  насчет поправления  здоровья? И,  не выслушав, шел  насвоих полусогнутых на дамскую половину, где его  ожидали  в цветном  капоте,благоухая одеколоном и пудрой.Эта мерзавка, бывшая  мать, ничуть не стыдилась своей дочери. Напротивтого,  часто  беседуя с  ней, она разговаривала  как с  подругой, хохоча  ивеселясь над некоторыми подробностями дочкиной жизни.
Вот  какова  была  семья  соседей  Каретниковых.  И   вот  какова  быладевятнадцатилетняя девочка  Туля, сыгравшая решительную роль в  жизни нашегопрофессора.Но не она вернула ему молодость. Напротив, она чуть не погубила ему всеначатое.
Сайт продаетсяX
Чтобы купить этот сайт, укажите свой email и наш менеджер с вами свяжется.