Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
Рассказ певца
Искусство падает, уважаемые товарищи! Вот что.
Главная причина в публике. Публика пошла ужасно какая неинтересная и требовательная. И неизвестно, что ей нужно. Неизвестно, какой мотив доходит до её сердца. Вот что.
Я, уважаемые товарищи, много пел. Может, Фёдор Иванович Шаляпин столько не пел. Пел я, вообще, и на улицах, и по дворам ходил. А что теперешней публике нужно — так и не знаю.
Давеча со мной такой случай произошёл. Пришёл я во двор. На Гончарной улице. Дом большой. А кто в нём живёт — неизвестно по нынешним временам.
Главная причина в публике. Публика пошла ужасно какая неинтересная и требовательная. И неизвестно, что ей нужно. Неизвестно, какой мотив доходит до её сердца. Вот что.Я, уважаемые товарищи, много пел. Может, Фёдор Иванович Шаляпин столько не пел. Пел я, вообще, и на улицах, и по дворам ходил. А что теперешней публике нужно — так и не знаю.Давеча со мной такой случай произошёл. Пришёл я во двор. На Гончарной улице. Дом большой. А кто в нём живёт — неизвестно по нынешним временам.
Спрашиваю дворника:
— Ответь, говорю, любезный кум, какой тут жилец живёт?
— Жилец разный. Есть, говорит, и мелкий буржуй. Свободная профессия тоже имеется. Но всё больше из рабочей среды: мелкие кустари и фабричные.
«Ладно, думаю. Кустарь, думаю, завсегда на «Кари глазки» отзывается. Спою «Кари глазки».
Спел. Верчу головой по этажам — чисто. Окна закрыты, и никто песней не интересуется.
«Так, думаю. Может, думаю, в этом доме рабочие преобладают. Спою им «Славное море, священный Байкал».
Спел. Чисто. Никого и ничего.
«Фу ты, думаю, дьявол! Неужели, думаю, в рабочей среде такой сдвиг произошёл в сторону мелкой буржуазии? Если, думаю, сдвиг, то надо петь чего-нибудь про любовь и про ласточек. Потому буржуй и свободная профессия предпочитают такие тонкие мотивы».
Спел про ласточек — опять ничего. Хоть бы кто копейку скинул.
Тут я, уважаемые товарищи, вышел из терпения и начал петь всё, что знаю. И рабочие песни, и чисто босяцкие, и немецкие, и про революцию, и даже «Интернационал» спел.
Гляжу, кто-то бумажную копейку скинул.
До чего обидно стало — сказать нельзя. Голос, думаю, с голосовыми связками дороже стоит.
«Но стоп, думаю. Не уступлю. Знаю, чего вам требуется. Недаром два часа пел. Может, думаю, в этом доме, наверно, религиозный дурман. Нате!»
Начал петь «Господи помилуй» — глас восьмой.
Дотянул до середины — слышу, окно кто-то открывает.
«Так, думаю, клюнуло. Открываются».
Окно, между тем, открылось, и хлесь кто-то в меня супом.
Обомлел я, уважаемые товарищи. Стою совершенно прямой и морковку с рукава счищаю. И гляжу, какая-то гражданка без платка в этаже хохочет.
— Чего, говорит, панихиды тут распущаешь?
— Тс, говорю, гражданочка, за какое самое с этажа обливаетесь? В чём, говорю, вопрос и ответ? Какие же, говорю, песни петь, ежели весь репертуар вообще спет, а вам не нравится?
А она говорит:
— Да нет, говорит, многие песни ваши хороши и нам нравятся, но только квартирные жильцы насчёт голоса обижаются. Козлетон ваш им не нравится.
«Здравствуйте, думаю. Голос уж в этом доме им не нравится. Какие, думаю, пошли современные требования».
Стряхнул с рукава морковку и пошёл.
Вообще искусство падает.
1924