Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
Пациентка
В сельскую больницу Анисья приехала за тридцать вёрст.
Выехала на рассвете и в полдень остановилась у белого одноэтажного дома.
— Хирург-то принимает? — спросила она мужика, сидевшего на крыльце.
— Хирург-то? — с интересом спросил мужик.— А ты не больна ли будешь?
— Больна,— ответила Анисья.
— Я, милая, тоже больной,— сказал мужик.— Пшеном объелся... Седьмым записан.
— Хирург-то принимает? — спросила она мужика, сидевшего на крыльце.
— Хирург-то? — с интересом спросил мужик.— А ты не больна ли будешь?
— Больна,— ответила Анисья.
— Я, милая, тоже больной,— сказал мужик.— Пшеном объелся... Седьмым записан.
Анисья привязала лошадь к плетню и вошла в больницу.
Больных принимал фельдшер Иван Кузьмин. Был он маленький, старенький и ужасно знаменитый. Все вокруг знали его, хвалили и называли без причины хирургом.
Анисья вошла к нему в комнату, низко поклонилась и присела на край стула.
— Больна, что ли? — спросил Иван Кузьмич.
— Больна я,— сказала Анисья.— То есть вся насквозь больная. Каждая косточка ноет и трясётся. Сердце гниёт заживо.
— С чего бы это? — равнодушно спросил фельдшер. — С каких пор?
— С осени, Иван Кузьмич. С самой осени. Осенью я заболела. Как, знаете ли, супруг Димитрий Наумыч приехал из города, так я и заболела. Я стою, например, возле стола и лепешки в муке валяю. Димитрий Наумыч любил эти самые лепешки. Где-то, думаю, он теперь, Димитрий Наумыч-то? В городе он советский депутат...
— Позволь, бабонька,— сказал фельдшер,— ври, да не завирайся. Чем больна-то?
— Да я ж и говорю,— сказала Анисья,— стою возле стола, кручу лепёшки... Вдруг тётка Агафья, что баран, прибегает и рукой машет. «Иди,— кричит,— Анисьюшка, иди поскорей. Твой-то никак приехал из города и идёт будто по улице с мешком и с палкой». Зашлось у меня сердце. Подкосились ноги. Стою дурой и лепёшки мну... Бросила после лепёшки, выбежала во двор. А во дворе солнце играет, играет. Воздух лёгкий. А налево, этак у хлева, жёлтый телёнок стоит и хвостишкой мух пугает. Взглянула я на телёнка — слёзы каплют. Вот, думаю, Димитрий Наумыч-то обрадуется этому самому жёлтому телёнку...
— Позволь,— хмуро сказал фельдшер,— ты дело говори.
— Я ж и говорю, батюшка, Иван Кузьмич. Не сердись только. Дело я говорю... Выбежала я за ворота. Гляжу этак, знаете ли,— налево церковь, коза ходит, петух ножкой ворошит, а направо, по самой серединке, гляжу — Димитрий Наумыч идёт. Глянула я на него. Сердце закатилось, икота подступает. Ой, думаю, мать честная, пресвятая богородица! Ой, думаю, тошненько!
А он-то идёт серьёзным, мелким шагом. Борода по воздуху треплется. И платье городское на нём. И в штиблетах... Как увидела я штиблеты, будто что оторвалось у меня внутри. Ой, думаю, куда же я такая-то, необразованная, гожусь ему в пару, если он, может, первый человек и депутат советский... Встала я дурой у плетня и ногами не могу идти. Перебираю пальцами плетень и стою. А он-то, Димитрий Наумыч, депутат советский, доходит до меня мелким ходом и здоровается.
«Здравствуйте,— говорит,— Анисья Васильевна. Сколько,— говорит,— лет, сколько зим не виделись с вами...»
Мне бы, дуре, мешок у Димитрия Наумыча схватить, а я гляжу на штиблеты и не двигаюсь. Ой, думаю, отвык от меня мужик. Штиблеты носит. С городскими, может, с комсомолками разговаривает.
А Димитрий Наумыч отвечает басом:
«Ох,— говорит,— какая ты есть. Тёмная,— говорит,— ты у меня, Анисья Васильевна. Про что,— говорит,— я с тобой теперь разговаривать буду? Я,— говорит,— человек просвещённый и депутат советский. Я,— говорит,— может, четыре правила арифметики знаю. Дробь,— говорит,— умею... А ты,— говорит,— вон какая! Небось,— говорит,— и фамилию не можешь подписывать на бумаге? Другой бы очень просто бросил бы тебя за темноту и необразованность».
А я стою у плетня и лепечу слова: дескать, конечно, Димитрий Наумыч, бросьте меня такую-то, что вам стоит.
А он берёт меня за ручку и отвечает:
«Я шутку пошутил, Анисья Васильевна. Оставьте думать. Я,— говорит,— это так. Что вы...»
Снова закатилось у меня сердце, икота подступает.
«Я,— говорю,— Дмитрий Наумыч, будьте спокойны, тоже, конечно, могу дробь узнать и четыре правила. Или фамилию на бумаге подписывать. Я,— говорю,— не осрамлю вас, образованного...»
Фельдшер Иван Кузьмич встал со стула и прошёлся по комнате.
— Ну, ну,— сказал он,— хватит, завралась... Чем болеешь-то?
— Болею-то? Да теперь ничего, Иван Кузьмич. Полегче будто стало теперь. На здоровье не могу пожаловаться... А он-то, Димитрий Наумыч, говорит: «Пошутил,— говорит,— я». Вроде как, значит, шутку он выразил.
— Ну да, пошутил,— сказал фельдшер.— Конечно, пошутил... Порошков, может, тебе дать?
— А не надо,— сказала Анисья.— Спасибо тебе, Иван Кузьмич, за советы. Мне, конечно, теперь сильно полегчало. Чувствительно спасибо. Досвиданьице.
И Анисья, оставив на столе кулёк с зерном, пошла к двери. Потом вернулась.
— Дробь-то мне, Иван Кузьмич... Где мне про эту самую дробь-то теперь узнать? К учителю, что ли, мне ехать?
— К учителю,— сказал фельдшер, вздыхая,— конечно, к учителю. Медицины это не касается.
Анисья низко поклонилась и вышла на улицу.
1924