Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
ПОЕЗД ОПОЗДАЛ
Аля пришла ко мне запыхавшись. Она сказала:
- Еле отпустил... Я говорю: «Ну пойми, Николай,-я же должна проводить мою лучшую подругу - она уезжает в Москву и неизвестнокогда вернется...» Я спросил Алю:
 - Когда поезд уходит с твоей подругой? 
 Она засмеялась, захлопала в ладоши. 
 
- Вот видишь,- сказала она,- и ты поверил... Никто не уезжает. Это я выдумала, чтобы прийти к тебе. 
- Поезд в Москву уходит в десять тридцать,- сказал я.- Значит, ты должна бы дома около одиннадцати. 
Было уже двенадцать, когда она взглянула на часы. Она вскрикнула. Подбежала к телефону, даже не надев туфли. 
Сняв трубку, она села в кресло. Она дрожала от холода и от волнения. 
Я бросил ей плед. Она прикрыла пледом свои ноги. 
Она была удивительно хороша - почти как на картине Ренуара. 
- Зачем ты звонишь? - сказал я ей.- Лучше скорей оденься и иди. 
Она с досады махнула рукой в мою сторону. 
- Николаша,- сказала она в трубку,- представь себе, поезд опоздал и только что ушел. Через десять минут я буду дома. 
Я не знаю, что сказал ее муж, но она ответила: 
- Я же тебе русским языком говорю - поезд ушел. Сейчас буду дома. 
Должно быть, муж сказал, что уже двенадцать. 
- Разве? - сказала она,- Ну, не знаю, как на твоих часах, а здесь, на вокзальных... 
Она закинула свою голову вверх и посмотрев на мой потолок. 
- Здесь, на вокзальных,- повторила она ровно одиннадцать. 
Она прищурила свои глаза, как бы всматриваясь в далекие вокзальные часы. 
- Да,- сказала она,- ровно одиннадцать, даже две минуты двенадцатого. У тебя архиерейские часы... 
Повесив трубку, она стала смеяться. Сейчас эта маленькая кукла, набитая опилками, была бы самая желанная гостья у меня. Но тогда я на нее рассердился. Я сказал: 
- Зачем же так бесстыдно врать? Он проверит свои часы и увидит твое вранье. 
- Зато он поверил, что я на вокзале,- сказала она, подкрашивая губы. 
Подкрасив губы, она добавила: 
- А потом - что за нотации! Я вовсе не желаю этого слушать. Я сама знаю, как мне поступать. Он бегает с револьвером, грозит убить моих друзей и меня в том числе... Кстати, он не посчитается, что ты писатель... Я уверена, что он и в тебя великолепно выстрелит. 
Я что-то буркнул в ответ. 
Одевшись, она сказала: 
- Ну что, рассердился? Может быть, мне не приходить больше? 
- Как хочешь,- ответил я. 
- Да, я больше к тебе не приду,- сказала она. - Я вижу, что ты совершенно меня не любишь. 
Она ушла, надменно кивнув мне головой. Она сделала это великолепно для своих девятнадцати лет. 
Боже мой, как плакал бы я теперь! А тогда я был доволен. Впрочем, через месяц она вернулась. 
     
- Вот видишь,- сказала она,- и ты поверил... Никто не уезжает. Это я выдумала, чтобы прийти к тебе. 
 - Поезд в Москву уходит в десять тридцать,- сказал я.- Значит, ты должна бы дома около одиннадцати. 
Было уже двенадцать, когда она взглянула на часы. Она вскрикнула. Подбежала к телефону, даже не надев туфли. 
Сняв трубку, она села в кресло. Она дрожала от холода и от волнения. 
Я бросил ей плед. Она прикрыла пледом свои ноги. 
Она была удивительно хороша - почти как на картине Ренуара. 
- Зачем ты звонишь? - сказал я ей.- Лучше скорей оденься и иди. 
Она с досады махнула рукой в мою сторону. 
- Николаша,- сказала она в трубку,- представь себе, поезд опоздал и только что ушел. Через десять минут я буду дома. 
Я не знаю, что сказал ее муж, но она ответила: 
- Я же тебе русским языком говорю - поезд ушел. Сейчас буду дома. 
Должно быть, муж сказал, что уже двенадцать. 
- Разве? - сказала она,- Ну, не знаю, как на твоих часах, а здесь, на вокзальных... 
Она закинула свою голову вверх и посмотрев на мой потолок. 
- Здесь, на вокзальных,- повторила она ровно одиннадцать. 
Она прищурила свои глаза, как бы всматриваясь в далекие вокзальные часы. 
- Да,- сказала она,- ровно одиннадцать, даже две минуты двенадцатого. У тебя архиерейские часы... 
Повесив трубку, она стала смеяться. Сейчас эта маленькая кукла, набитая опилками, была бы самая желанная гостья у меня. Но тогда я на нее рассердился. Я сказал: 
- Зачем же так бесстыдно врать? Он проверит свои часы и увидит твое вранье. 
- Зато он поверил, что я на вокзале,- сказала она, подкрашивая губы. 
Подкрасив губы, она добавила: 
- А потом - что за нотации! Я вовсе не желаю этого слушать. Я сама знаю, как мне поступать. Он бегает с револьвером, грозит убить моих друзей и меня в том числе... Кстати, он не посчитается, что ты писатель... Я уверена, что он и в тебя великолепно выстрелит. 
Я что-то буркнул в ответ. 
Одевшись, она сказала: 
- Ну что, рассердился? Может быть, мне не приходить больше? 
- Как хочешь,- ответил я. 
- Да, я больше к тебе не приду,- сказала она. - Я вижу, что ты совершенно меня не любишь. 
Она ушла, надменно кивнув мне головой. Она сделала это великолепно для своих девятнадцати лет. 
Боже мой, как плакал бы я теперь! А тогда я был доволен. Впрочем, через месяц она вернулась.