Навигация
Последние новости:



Опрос
Ваше любимое произведение Михаила Зощенка
Аристократка
Иностранцы
Честный гражданин
Перед восходом солнца
Великосветская история
Архив сайта
Рекомендуем

Показать все

Посещаймость
Страница 26
63 Зайдман А. Д. Указ. соч., с. 145 Можно указать еще более текстуально — близкие примеры из набросков ко второй статье (варианту?) Зощенко о Маяковском: «Это трагический поэт крушений и катастроф»; «Ощущение катастрофы — тема войны<...> ему ближе всего» (Архив М. Зощенко).
Ср. у Чуковского: «Он поэт катастроф и конвульсий»; «Как будто специально для него началась война, а потом революция. Без войпы и революции ему было никак не возможно. Как же быть поэту катастроф — без катастроф?» (Дом искусств, 1921| № 1, с. 32).
64 Вопросы литературы, 1968, № 11, с. 238.
65 Там же.
Чуковского в плане только позднейшей автоиронии Зощенко.
Считая более или менее доказанным, что Зощенко пишет статьи 1919 г. под влиянием критических работ К Чуковского56, и располагая тем безусловным фактом, что в 1923 г. Зощенко печатает пародию на Чуковского, выдвинем некоторые промежуточные предположения относительно странной истории с рефератом о Блоке.
Мы полагаем, что, работая над вполне позитивными, совсем не пародийными статьями о текущей литературе, в их числе и над рефератом о Блоке, Зощенко закреплял в этих текстах (с самых первых набросков) некоторое расстояние между собой и тем словом, которым пользовался,— словом ли Чуковского как характернейшего критика, своим ли собственным, но ориентированным на другое. Можно было бы сказать, что в статье присутствует элемент стилизации любого автора^ который взялся бы писать сейчас критическую статью по известиым на сегодня канонам этого писания.
Отсутствие этой стилизаторской (для него в данный момент, видимо, императивной) дистанции в реферате Е. Полонской и было, можно думать, воспринято Зощенко как «не тот стиль», помешавший ему продолжить чтение своего реферата. Реплика, донесепная до нас памятью мемуаристки, стала, кроме прочего, одним из самых ранних свидетельств остроты ощущении писателем языковых задач.
В чтении же Чуковского для слушателей-студийцев, перед которыми он много раз читал собственные статьи, обнаружилась и раздвинулась эта дистанция. Она оказалась дистанцией между его (всем памятным) словом — и слегка смещенным отражением его в слове никому не известпого До этого автора. Ситуация, чтения вслух перераспределила
Отметим еще, что делая (весьма выборочно, как мы видели) пометы на книге Л. Гуревич в связи с замыслом «На переломе», Зощенко отмечает и характеристику Чуковского: «Но с мнением Чуковского естественно считаться как с мнением человека одаренного, впечатлительного, в котором, правда, чувствуется ак бы отсутствие определенного духовного ядра, но который умеет ценить и любить настоящую литературу» (с. 133). В набросках к главе «Литературные фармацевты» Зощенко недоумевает, что «десятки страниц прекрасных изысканий о Некрасове» уУковского   заняты   «формальными подсчетами» (Зощенко В.
63 Зайдман А. Д. Указ. соч., с. 145 Можно указать еще более текстуально — близкие примеры из набросков ко второй статье (варианту?) Зощенко о Маяковском: «Это трагический поэт крушений и катастроф»; «Ощущение катастрофы — тема войны<...> ему ближе всего» (Архив М. Зощенко).Ср. у Чуковского: «Он поэт катастроф и конвульсий»; «Как будто специально для него началась война, а потом революция. Без войпы и революции ему было никак не возможно. Как же быть поэту катастроф — без катастроф?» (Дом искусств, 1921| № 1, с. 32).64 Вопросы литературы, 1968, № 11, с. 238.65 Там же.Чуковского в плане только позднейшей автоиронии Зощенко.Считая более или менее доказанным, что Зощенко пишет статьи 1919 г. под влиянием критических работ К Чуковского56, и располагая тем безусловным фактом, что в 1923 г. Зощенко печатает пародию на Чуковского, выдвинем некоторые промежуточные предположения относительно странной истории с рефератом о Блоке.Мы полагаем, что, работая над вполне позитивными, совсем не пародийными статьями о текущей литературе, в их числе и над рефератом о Блоке, Зощенко закреплял в этих текстах (с самых первых набросков) некоторое расстояние между собой и тем словом, которым пользовался,— словом ли Чуковского как характернейшего критика, своим ли собственным, но ориентированным на другое. Можно было бы сказать, что в статье присутствует элемент стилизации любого автора^ который взялся бы писать сейчас критическую статью по известиым на сегодня канонам этого писания.Отсутствие этой стилизаторской (для него в данный момент, видимо, императивной) дистанции в реферате Е. Полонской и было, можно думать, воспринято Зощенко как «не тот стиль», помешавший ему продолжить чтение своего реферата. Реплика, донесепная до нас памятью мемуаристки, стала, кроме прочего, одним из самых ранних свидетельств остроты ощущении писателем языковых задач.В чтении же Чуковского для слушателей-студийцев, перед которыми он много раз читал собственные статьи, обнаружилась и раздвинулась эта дистанция. Она оказалась дистанцией между его (всем памятным) словом — и слегка смещенным отражением его в слове никому не известпого До этого автора. Ситуация, чтения вслух перераспределила
Отметим еще, что делая (весьма выборочно, как мы видели) пометы на книге Л. Гуревич в связи с замыслом «На переломе», Зощенко отмечает и характеристику Чуковского: «Но с мнением Чуковского естественно считаться как с мнением человека одаренного, впечатлительного, в котором, правда, чувствуется ак бы отсутствие определенного духовного ядра, но который умеет ценить и любить настоящую литературу» (с. 133). В набросках к главе «Литературные фармацевты» Зощенко недоумевает, что «десятки страниц прекрасных изысканий о Некрасове» уУковского   заняты   «формальными подсчетами» (Зощенко В.